Убийство. Дубль первый - Валерий Георгиевич Шарапов

— Почему вы решили, что нас заинтересует именно та кадка, которую вы имеете в виду?

— Потому что в ней недавно что-то прятали! — мастерски выпуская колечки дыма в потолок, информировала Генриетта, не сводя с капитана подведенных глаз. — Около нее земля. В ней ночью что-то прятали.

— Вы уверены, что это было ночью?

— Конечно, я провожу дискотеки. Они заканчиваются иногда около десяти, иногда позже. Народ знакомится на танцах, просят повторить медляк или белый танец, идешь им навстречу. Я тоже человек, понимаю.

— А я не совсем, — замотал головой капитан.

— В вас нет романтики ни на йоту. Я хочу сказать, что возвращаюсь я после дискотеки через второй этаж, где стоит та самая кадка. Так вот, вечером, когда я возвращалась, около нее земли не было, а утром — была. Какие выводы из этого следуют?

— Какую ночь вы имеете в виду?

— Ночь убийства, разумеется! Хоть какое-то разнообразие в нашей серой жизни. Так хочется иногда взорвать эту обыденность, послать всех к чертовой матери, станцевать канкан, простите, на праздничном столе в чем мать родила…

— Говорите, кадка с растением стоит на втором этаже? — уточнил капитан, изо всех сил стараясь не смотреть в глаза совратительнице.

— Да, около телевизора.

— Почему бы нам с вами не прогуляться сейчас до нее. Вы бы мне показали конкретно…

Стряхнув пепел на блюдце, стоявшее поверх небрежно лежащих на столе бумаг, Генриетта закашлялась:

— Вот видите, что и требовалось доказать. Как только… вы узнали от меня самое ценное, вы спешите меня покинуть, мол, как хочешь, старушка, так и коротай свое одиночество. А я пошел… Да вы ходок, как я посмотрю!

— Я предложил пройтись вместе. Вы что, против?

Затушив окурок в импровизированной пепельнице, Генриетта склонила голову набок, отчего морщинки в уголках глаз стали более заметны.

— Неужели вы не понимаете? Там мы будем на людях, а здесь мы одни… Разницу чувствуете? Или вам это по барабану? А мне так хочется запустить свою ладонь в вашу рыжую шевелюру.

— Мы можем потом вернуться, — кое-как выдавил из себя Дозморов, на короткое время потеряв нить разговора. — И вы наконец запустите… туда… куда планировали, свою ладонь… я дам вам такую возможность.

— Что я слышу? Вернуться? — Казалось, удивлению женщины не было предела, она даже потеряла на миг дар речи. — Да вас от этой кадки, уверена, потом на аркане не оттащишь. Нет уж, извольте обойтись на этот раз без меня. Вы же получили что хотели.

— Жаль, что вы мне не верите.

— Вы Стеньку Разина помните?

После этого вопроса Дозморов почувствовал себя бегуном на короткие дистанции. Конкретно — на сто десять метров с барьерами. Но если у всех в забеге барьеры были одинаковой высоты, то у него один сантиметров на тридцать выше. Этим «нестандартным» барьером и стал вопрос про Стеньку Разина. Как его перепрыгнуть?

— Что-то припоминаю, — промямлил капитан.

— Так вот, он друзей на бабу променял…

— Не улавливаю связи?

— А вы меня на эту самую кадку. Будь она трижды неладна! Ступайте, надеюсь, не заблудитесь.

Кадка с гибискусом на втором этаже была единственная, поэтому ее капитан нашел довольно быстро. Земли около нее он не заметил, хотя присматривался как мог.

«Ну еще бы! — рассуждал он сам с собой, разглядывая растение под разными ракурсами. — Ежедневную уборку никто не отменял. Кстати, неплохо бы пообщаться с уборщицей, хотя вряд ли она сообщит мне что-то новое!»

Непосредственно в кадке земля выглядела обыкновенно. Дозморов бы не сказал, что в ней недавно кто-то рылся. Но проверить появившуюся догадку следовало немедленно.

Осмотревшись, он заметил невдалеке в качающемся кресле бабушку, которая вязала на спицах.

— Извините, пожалуйста, как вас зовут?

— Парамоновной все кличут, — бодро ответила бабуся, обрадовавшись нечаянному разговору. — И ты, милок, так зови.

— Парамоновна, — обратился он к ней вполголоса, сделав несколько шагов. — Вы мне спицу не одолжите?

— Дак пошто не одолжить? А зачем тебе она, милок? — незатейливо поинтересовалась старушка.

— Я расследую преступление, мне необходимо проверить содержимое цветочного горшка.

— Тыкать в землю, что ли, будешь? Аки на таможне?

— Ух, какие слова-то вы знаете?

— Дак по телевизору видала.

— Именно так, я спицу потом обещаю помыть под краном.

— Дак… понятно, что не в луже! — С этими словами бабка с трудом слезла с кресла-качалки и направилась в ближайшую комнату. — Сейчас принесу, подожди, милок.

В кадке ничего обнаружено не было, спицу Илья возвратил хозяйке.

Спустившись в холл первого этажа, от вахтера он позвонил в отдел, попросил эксперта срочно приехать. Обещал послать за ним машину. Потом взглянул на часы, стрелки показывали половину четвертого.

Отправив машину за Эренбургом, уселся на скамью перед фасадом здания и принялся размышлять. Если верить этой экстравагантной нимфоманке Генриетте, то в кадке однозначно что-то прятали. Скорее всего — ночью, так как утром на паркете женщина обнаружила землю.

Днем была уборка, землю, естественно, убрали.

Что могли прятать? Все что угодно, вопрос пока остается открытым.

С какой целью? Тоже понятно: обыскивать кадку с гибискусом никто не будет, а комнаты непременно «прошерстят». Так мыслил преступник. Правильно мыслил, надо признать!

Но сейчас в кадке ничего нет, значит, то, что было спрятано, успели достать. И скорее всего, это сделали во вторую ночь, уже после обыска. Поскольку с момента убийства прошло две ночи.

Элементарно, Ватсон! Ты опоздал всего на одну ночь!

Сейчас задача — дождаться эксперта, откатать пальчики и обязательно поговорить с уборщицей. Убирается, скорее всего, одна и та же женщина. Если в первую ночь в кадке что-то прятали, а во вторую — доставали, значит, оба раза утром на паркете должна оказаться земля. Теоретически, по крайней мере.

Должна. Но не факт, что окажется. Впрочем, предвосхищать события не стоит.

Пока машина привезет эксперта, Дозморов успеет допросить уборщицу.

Автобус сбавил скорость из-за того, что рядом с проезжей частью толпились люди. Многие стояли на бордюре, рискуя потерять равновесие и оказаться на проезжей части.

— А куда прикажете вставать? — недовольно заметил склонившийся над Эмилем пенсионер, в авоське которого звякали пустые пол-литровые банки. — Места больше нет, а выпить чертовски хочется. Полжизни — в очереди!

Эмиль взглянул в окно на проплывающую мимо очередь за водкой. В большинстве своем это были помятые жизнью лица хронических алкоголиков. Как студент выпускного курса мединститута, он в этом