Выстрел милосердия - Ю. Несбё

— Просто следовал своему замыслу до самого конца. В фильме убийцу, проповедника с такими же татуировками, в итоге вешают. Все убийства в этом деле воссоздают сцены из фильмов о серийных убийцах.

— Серьезно? А как насчет другого, который лежит у меня здесь с перерезанным горлом, это из какого фильма?

— С этим посложнее. Я отправил несколько снимков Эйстейну, но пока ничего не слышал, так что, возможно, он тоже зашел в тупик. Есть ещё новости?

— Нет. Если не считать того, что тебе, возможно, будет интересно: у него был пигментный ретинит, вероятно, поэтому он и ходил в этих темных очках.

— Что-то не так с глазами?

— Наследственное заболевание сетчатки, вызывающее светобоязнь.

— Ладно. Спасибо, Александра.

— Кстати, теперь, когда дело раскрыто, вам, наверное, больше не нужны все эти профили ДНК?

— Их так много?

— Много? Братт потребовала образцы у всех со съемочной площадки этого военного фильма. У нас и без того забот полон рот, скажем так.

— Катрине — начальница, так что разбирайся с ней.

— Ладно, мне пора бежать.

— Беги.

— Только ещё разок.

Харри перевел дыхание и заговорил как можно более низким голосом:

— Поговори со мной.

— Кажется, я слегка кончила. Пока.

Харри стоял в сугробах на лужайке и тщетно пытался прикурить сигарету, когда из дверей вышла Хильде Витт и огляделась по сторонам.

— Вот ты где, — сказала она, подошла к нему и выхватила белую зажигалку. — Что у тебя с ними не ладится?

— То же самое, что и с женщинами, — ответил Харри. — Не могу их зажечь.

— Ой. — Она скривилась от отвращения. — И где ты этого набрался?

— От Эйстейна. Это одна из лучших его шуток.

— И ты валишь все на него? — Она поднесла к нему зажигалку.

— Всегда, — сказал Харри, затянулся так, что затрещала сигаретная бумага, и показал ей тлеющий кончик сигареты. — Спасибо.

— Я просто хотела застать тебя и сказать, что свою часть сделки я выполнила. Мы в расчете?

— В расчете. Как Олег это принял?

— Как тебе сказать? Смесь шока, острой любовной тоски и... чего-то ещё. Возможно, облегчения.

— Хм. Облегчения?

— Как когда случается то, о чем ты подсознательно догадывался и чего заранее панически боялся, и это наконец позади. Облегчение у эшафота палача, когда можно наконец оставить надежду. Понимаешь?

— О да, — сказал Харри и сделал глубокую затяжку. — И под каким предлогом?

— Что я все обдумала и больше этого не хочу. Просто и понятно. Это, собственно, и не предлог вовсе, а примерно то, как я бы и сформулировала, когда придет срок. В смысле, когда лавочка закроется.

— Твое холодное сердце вызывает почти что уважение.

— Спасибо, ты мне тоже нравишься, ублюдок. Ладно, хватит об этом. Я заметила, что ты согласился с Братт и остальными насчет того, что всех убил Брандт. Насколько ты в этом уверен?

Харри посмотрел на неё с легким изумлением. Она действительно так считала. Что с этим покончено. Что все уже осталось позади.

— На девяносто девять процентов, — ответил он.

Она улыбнулась. — Высокий показатель. Что заставляет тебя быть так уверенным?

Харри пожал плечами. — Теоретически, конечно, не исключено, что какие-то из убийств совершены подражателями; нередко преступления, вызывающие широкий резонанс, копируют. То есть воссоздание сцен из фильмов вдохновляет других психов. Но здесь слишком много сходств. И потом, сам стиль.

— Стиль?

— Не знаю, как объяснить, не могу точно сформулировать. Даже когда убийцы меняют почерк, в их действиях остается нечто узнаваемое. Как соло Кита Ричардса — ты узнаешь его, даже если засунешь музыканта в новую группу, дашь другую гитару и попросишь сыграть детскую песенку. Личность автора все равно проступает. И я на девяносто девять процентов уверен, что за всеми четырьмя убийствами стоит один и тот же человек. А ты как думаешь?

— Я тоже думаю на Брандта, но не так уверенно, как ты. Меня смущают пара вещей.

— Например?

— Мы знаем, что Брандт — перфекционист. Так почему он вешается вместо того, чтобы перерезать себе горло? Ведь именно так поступает убийца в «Подглядывающем».

— Хм. Объяснением может быть то, что он ассоциировал себя с главным героем фильма «Ночь охотника».

— Об этом я ничего не знаю.

— Фильм пятидесятых годов. Роберт Митчем играет бродячего проповедника, серийного убийцу, которого в конце ловят и вешают. Из судебно-медицинской экспертизы только что звонили и сообщили, что на руках Брандта был плотный грим. Под ним на костяшках пальцев обнаружили татуировки love и hate, точь-в-точь как у Митчема в картине.

— Интересно. Это, конечно, объясняет...

— Но я слышу какое-то «но»?

Витт посмотрела в темноту, через парк в сторону стен старой тюрьмы Ботсфенгселет. — Ты знал, что в нескольких сотнях метров отсюда, на Гальгеберге, когда-то стояла постоянная виселица? На самом виду, чтобы служить грозным предупреждением для всех. При повешении унижение от публичности, конечно же, было частью наказания. А я не считаю, что Брандт страдал моральным мазохизмом, если помнишь.

— Чувство вины и потребность наказать себя.

— Вот именно. Так зачем устраивать для себя грандиозный финал, воссоздавая сцену, где героя унижают? Это как-то не вяжется у меня с тем убийцей, которого мы видели в других случаях — ведь тот стремился демонстрировать власть и контроль.

— Да. И само повешение в фильме не показывают, мы лишь слышим о нем. Так что выбор для кульминации действительно немного странный. Но не слишком ли много мы размышляем о том, почему сумасшедшие не действуют рационально и последовательно? При том что никто из нас, нормальных, тоже так не делает.

Она искоса взглянула на него. — Это ты сейчас обо мне?

— Я вообще-то сказал «нас». Мне пора возвращаться. — Харри потушил сигарету о ледышку в сугробе.

— Позвони, если тебя ещё что-то насторожит. И спасибо, что... дом не спалил.

Харри сидел в кабинете и изучал один из отчетов, когда в дверях показалась голова Катрине.

— Два вопроса, — сказала она. — Сири и Малик поговорили с оператором военного фильма, тем, у которого дурацкая кличка...

— Черно.

— Да. Он говорит, что убийство Хёугена наверняка снимали на цифровую камеру. Если бы съемка велась на камеру с настоящей пленкой... как бишь её?

— «Aaton Minima».

—