Выстрел милосердия - Ю. Несбё

— Что это, мать твою, сейчас было? — прошептал Нильс на ухо Грипу.

— Понятия не имею, — ответил Грип. И он действительно понятия не имел.

Власть — это приятно. Все очень просто. Не обязательно даже ею пользоваться, достаточно просто знать, что она у тебя есть. Ну да, время от времени пользоваться ею все же приходится, хотя бы для того, чтобы доказать себе и остальным, что эта власть реальна. Восстановить порядок, пока его не поглотила энтропия. Неиспользуемая власть рано или поздно сгниет и испарится. У меня больше власти, чем кто-либо догадывается. Они могут уловить её мимолетный отблеск, прийти в ужас, когда осознают её масштабы, когда поймут, что пешка дошла до противоположного края доски и превратилась в самую могущественную фигуру. Но в основном я держусь в тени. Собираю информацию, строю планы. Наношу удар. Отступаю назад. И затем, когда история завершена, я — и только я — знаю, что она принадлежит мне. Да, знание — сила, и быть тем, кто знает то, чего не знают другие, невероятно возбуждает. Но это может быть и довольно угнетающе. Быть зрячим среди слепых — одинокая доля. Сцену, которая только что разыгралась перед всеми работниками этой картины, не понял никто, кроме меня и ещё одного человека. Да и как они могли понять? Они, как я уже сказал, слепы и видят лишь собственную роль во всем этом. Сначала я создам элементы мозаики, а затем соберу их воедино и покажу им картину целиком, общую картину. Это, кстати, было бы отличным названием. «Общая картина». Но я не стану ничего менять сейчас, не стану импровизировать, я буду следовать сюжету так, как он задумывался с самого начала. Я уже предвкушаю, как буду писать следующую главу. Они просто рты раскроют от ужаса.

Утренний свет пробивался сквозь грязное окно и падал на желтую бумажную папку и газету, лежавшие на письменном столе в тесном кабинете.

Газета была раскрыта на развороте, посвященном убийствам в кинематографической среде Осло. Актер средней руки заявлял, что продолжать съемки сейчас, когда режиссер убит, — это неуважение, на что продюсер возражал: автозавод ведь не останавливает производство машин, даже если умирает его генеральный директор.

Правая рука Трима Хёугена нащупала рычаг под сиденьем и откинула назад высокую спинку кресла. Он положил голову на коричневую кожу, обеими руками приподнял жир на животе и мгновение поглядел в потолок, прежде чем закрыть глаза. Он был так возбужден, что попросил разрешить ему быть активным, но получил отказ. Давненько никто не говорил так прямо и без лишних предисловий, что положительный отзыв консультанта с его стороны будет вознагражден прямо здесь и сейчас лучшим минетом, какой ему когда-либо делали.

Тритмент киносценария лежал в коричневой бумажной папке на его столе — этот полный надежд соискатель, очевидно, полагал, что шансы проекта возрастут, если передать его напрямую консультанту Триму Хёугену. И Трим вовсе не собирался просвещать парня насчет того, что внештатный консультант не может сам решать, какие проекты пойдут на рассмотрение. Ну да черт с ним, Трим всегда мог отправить тритмент в NFI, написать, что в нем что-то есть, и попросить их передать его другому консультанту. Особых угрызений совести он тоже не испытывал, ведь минет оказался вовсе не таким, как было обещано, а, честно говоря, довольно дилетантским. Да и сам исполнитель не отличался особой привлекательностью и к тому же давно вышел из его любимого возраста. Но понятное дело: когда тебя, как Трима Хёугена, разжаловали во фрилансеры, твой вес вырос до ста тридцати килограммов, а сам ты больше не внушаешь былого трепета — или хотя бы страха, — приходится снижать планку. Как бы то ни было, он так давно не вступал с кем-либо в интимную близость, что кончил очень быстро.

Претендент на получение киносубсидии принял семя, но глотать не стал, а отвернулся с вытаращенными глазами. На миг Трим испугался, что парень испачкает ковер в кабинете, за чистку которого Триму пришлось бы платить из собственного кармана. Но бедолага достал из кармана пластиковый пакет, прижал его ко рту и издал звуки, до жути похожие на рвотные позывы. Триму пришло в голову, что паршивая техника минета, возможно, объяснялась тем, что соискатель занимался этим впервые. Что ж, по крайней мере, хоть какое-то утешение.

— Я посмотрю его сегодня вечером, — соврал Трим, натягивая брюки.

— Огромное спасибо!

Трим подошел к окну и услышал, как за его спиной закрылась дверь. Было пасмурно, но отблеск снега все равно так больно резал глаза, что ему пришлось вытереть слезы. Или это просто подступала очередная депрессия? Он посмотрел в сторону павильона А. Двое парней в форме Королевских ВВС стояли на улице и курили. Их веселый, беззаботный смех долетал прямо сюда, и он невольно вспомнил эпитафии со средневековых могил. Когда-то я был таким, как вы, скоро и вы станете такими, как я. Эта индустрия строилась на мечтах, сбыться которым суждено было лишь у немногих. И тем не менее она вербовала детей кинематографистов, словно эта мечта была наследственным недугом.

Его собственный отец был самым обычным режиссером — из тех, кому удалось снять лишь одну картину, а всю оставшуюся жизнь пришлось биться за шанс повторить попытку. Он говорил Триму, что если у того есть творческие амбиции, то лучше стать краснодеревщиком: никто не может помешать тебе сделать красивый стул, а кто-нибудь, возможно, даже согласится за него заплатить.

Трим почувствовал, как подступают слезы.

Да, это была депрессия, он чувствовал черного пса, притаившегося в коридоре. Его он тоже унаследовал. Когда он нашел отца в подвале, он дал покойнику обещание. Пообещал исполнить его мечту. Но когда черный пес нависал над ним, он порой думал, что обещание можно сдержать двояко, ведь у отца было две мечты. Создать что-то прекрасное. Или уйти из этой жизни.

Он опустил продырявленную рулонную штору.

Зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но он ответил.

— Да?

— Надеюсь, я не отвлекаю, но...

— Я же сказал, что посмотрю сегодня вечером!

— Простите? Меня зовут Роберт Брандт.

— О, прошу прощения, Брандт, я подумал... Чем могу помочь?

— Я сценарист и...

— Я знаю, кто вы.

— Отлично. У меня есть проект, который я хотел бы вам показать.

Трим закрыл глаза, подступала головная боль —