Выстрел милосердия - Ю. Несбё

— Если вы хотите подать заявку на грант в NFI, вам нужно отправить её им, Брандт. А они уже решат, стоит ли отдавать её на оценку внештатному консультанту.

— Я знаю. Но поскольку вы фрилансер, я подумал, что мог бы заплатить вам за помощь в оформлении заявки, чтобы повысить шансы заинтересовать NFI. Выделить правильные аспекты, нажать на нужные кнопки. Вы ведь лучше кого бы то ни было знаете, что они ищут.

— Послушайте, Брандт, с этической точки зрения...

— Я плачу хорошо. Очень хорошо. И конфиденциально.

Трим почесал живот, сообразив, что этот тип упустил одну немаловажную деталь. И думал Трим вовсе не о переходе этических границ. А о том, что Роберт Брандт позвонил ему, по всей видимости, даже не помня его. Не помня того, что произошло тогда. Неужели такое возможно?

— Послушайте, Хёуген, давайте встретимся у меня сегодня в пять часов дня. Вам удобно?

Трим снова закрыл глаза. Да, конечно же, люди забывают. Он помнил имя, но голос в трубке не вызывал в памяти никакого лица. В сущности, это приносило утешение. То, что все, абсолютно все, рано или поздно предается забвению. Он прокашлялся:

— Пожалуй, получится.

— Отлично. Адрес: Лунскоттвейен, 43. Обойдите главный дом и спуститесь к амбару, который стоит там под соснами. Я буду один и никому не говорил, что собираюсь связаться с вами. Предлагаю вам тоже никому об этом не упоминать. Да, и буду признателен, если вы придете вовремя, Хёуген.

Эйстейн забрал Харри возле Полицейского управления. Харри сел в такси.

— Аккумулятор?

— В багажнике, — сказал Эйстейн. — С тебя две тысячи.

— За подержанный аккумулятор?

— За покупку и доставку подержанного аккумулятора. Скажи спасибо или проваливай.

— Только если пообещаешь сказать спасибо, когда пропьешь ту тысячу, которую на мне наварил.

— Обещаю, — рассмеялся Эйстейн.

— Ладно. Премного благодарен. Поехали.

Они выехали, шурша шинами по мокрому снегу, который лежал глазурью вдоль тротуаров.

— По настроению вижу, что с этими убийствами дела идут не очень?

— Угу. — Харри потер шею. — Сумасшествие какое-то. Никогда ещё убийца не показывал нам так много, а мы при этом не находили так мало. Если не считать того, что все три убийства связаны, у нас нет ни единой надежной зацепки. На утренней летучке кто-то сказал, что мы чувствуем себя как в пинболе, где мы — шарик.

— Ну, юмор — это хотя бы признак интеллекта. Кстати, та дамочка в «Шрёдере» ничего так.

— Хильде Витт.

— Витт. У тебя с ней...

— У меня с ней что? Впрочем, забудь, ответ — нет. С чего ты взял?

— Я же чувствительный парень. Поймал там за столом кое-какие флюиды.

Харри покачал головой. — Флюиды ты, может, и поймал, только они между ней и Олегом.

— Да ну нафиг. Серьезно?

— Ага. Но рот на замке.

— Само собой. И как я так ошибся? Хотя, ладно, раз уж ты об этом заговорил, он и правда был на редкость молчалив. Он ведь молодой отец, так что надеюсь, это временно.

— Вряд ли. В смысле, для него точно нет. А вот для неё, я практически уверен, все иначе.

— Это ещё почему?

— Просто предчувствие. Могу ошибаться, но, по-моему, она пироманка.

— Ага, знавал я парочку таких! Это все жажда власти, мне кажется. Люди, испытавшие абсолютное бессилие. Это как те, кто когда-то в жизни голодал, а потом у них ломается кнопка «стоп» в еде. Дед Треско, знал, что он сидел в Дахау во время войны? Он рассказывал, что когда американцы их освободили, они с другими пленными пытались им аплодировать. Но они были настолько истощены, у них на ладонях совсем не осталось мяса, так что хлопки выходили беззвучными. Понимаешь, бесшумные аплодисменты? А когда дед Треско помер, он был таким жирным, что, скорее всего, от этого и преставился. Вот то же самое происходит с пироманами и пироманками, понимаешь? От бессилия к всевластию. Они не могут устоять перед возможностью побыть режиссером. Но им постоянно нужны новые драмы, которыми они могли бы дирижировать.

— М-да. Олег говорит, что хочет уйти от Хельги.

— Ой-ёй. Он не понимает, что эта Витт бросит его, как только не останется домов, которые можно спалить. И что ты собираешься делать?

— Я? Он взрослый мужчина, и это его жизнь.

— Ну да, конечно.

— Что значит «конечно»?

— Я слишком хорошо тебя знаю, Харри. Он навсегда останется твоим мальчиком. Ты не позволишь этому случиться просто так, ничего не предприняв.

— Ну. В таком случае не позволю это сделать не я, Эйстейн.

Эйстейн покосился на него. — Да. Вот именно. Это она. Его мать. Это Ракель не позволила бы этому случиться.

— Притормози здесь.

Эйстейн прижался к тротуару перед паркингом. Харри взял аккумулятор. — Ещё раз спасибо. Переведу деньги через Vipps.

— Нет. — Эйстейн покачал головой. — Ты купишь мне виниловую пластинку «Carnage» Ника Кейва и Уоррена Эллиса. На виниле. И обязательно заверни в подарочную бумагу.

— Серьезно?

— Вполне. Нам всем нужно чувствовать себя любимыми, Харри.

Если не считать слоя измороси на стеклах, его «Форд Эскорт», похоже, стоял точно в таком виде, в каком Харри его оставил. Он поставил аккумулятор на пол прямо у водительской двери и вставил ключ в замок. К его удивлению, ключ провернулся на редкость легко. Он сел в салон, оставив дверь открытой, и нагнулся, чтобы нащупать рычаг открытия капота.

И замер.

На его плечо опустилась чья-то рука. Следующее действие Харри было скорее инстинктивным, чем обдуманным. Подголовников в машине не было, поэтому прямо из согнутого положения он схватил стоявший снаружи аккумулятор и швырнул его назад через плечо.

Послышался стон. Харри обернулся.

— Извини, извини! — прохрипел мужчина на заднем сиденье.

Это был Роберт Брандт. Его шляпа съехала набок, на коленях лежали аккумулятор и темные очки, а одной рукой он зажимал нос. Вторую руку он поднял вверх, показывая Харри, что она пуста.

— Какого черта ты делаешь в моей машине?

Брандт убрал руку от носа. Из одной ноздри текла тонкая струйка крови. Одно его веко нервно подергивалось, бровь ходила вверх-вниз. — Делаю то же, что и ты, Харри. Провожу расследование.

— Ты вскрыл мою машину, чтобы... расследовать меня?

— Ну,