Выстрел милосердия - Ю. Несбё

Харри наклонился и внимательно осмотрел запястье. Покачал головой. — Армированный скотч здесь точно не использовали, от него всегда остается много клея. Извини.

— Понятно.

Харри потер шею. — О Джоне Дейле можешь что-нибудь рассказать?

— Чтобы ты помог молодому и неопытному руководителю следственной группы? — усмехнулась она. — Извини, но я могу говорить только о Неслунне, по остальному у меня подписка о неразглашении. Мне и про раны вообще не следовало тебе рассказывать.

— Понимаю. В любом случае, спасибо. Пойду загляну к криминалистам.

— Рада была повидаться, Харри.

Он помедлил.

Она переступила с ноги на носок.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Счастье — это не про нас с тобой, — ответила она.

Харри усмехнулся.

— Но мне хорошо, — добавила она. — Он надежный человек. Лучше меня, скажем так. А это, само собой, главное условие, чтобы все склеилось.

— И ты хочешь за него держаться?

— Думаю, да. Пожалуй, именно так.

— Правильно. Держись. Жизнь не так уж часто дает подобные шансы.

— Ты имеешь в виду — шанс любить? И быть любимой?

— Хм. Держись. Я сам найду дорогу обратно.

Криминалист Эдди Йонассон поднял пакет для улик. Внутри лежали электронные часы с розовым ремешком.

— Детские часы, — сказал он на своем певучем гётеборгском диалекте шведского. — Дешевые.

— Думаю, его дочери, — произнес высокий светловолосый мужчина, который скорее полулежал, чем сидел на стуле перед ним в лаборатории без окон. — Есть мысли, зачем он их проглотил?

Эдди не знал Харри Холе лично, лишь слышал кое-какие истории о нем. Но эти истории, надо сказать, докатились даже до отдела криминалистики в Гётеборге.

— Понятия не имею, — ответил Эдди.

— Они все ещё идут?

Вместо ответа Эдди нажал на кнопку сбоку часов, и экран тут же засветился.

— Да уж, тик-так.

Холе откинулся на спинку стула. Криминалистическая служба Гётеборга великодушно одолжила Эдди Осло на время дефицита кадров после ухода их лучшего специалиста Бьёрна Хольма, но теперь они наверняка об этом жалели. Эдди так хорошо здесь освоился, что решил остаться насовсем: прошел аттестационный курс в Высшей школе полиции и теперь состоял в штате. Эдди Йонассону недавно исполнилось тридцать три года, и он прекрасно знал, как выглядит со стороны — щуплый мужчина в слегка великоватых костюмах и маленьких круглых очках, которые увеличивали его глаза так, что они казались непропорционально огромными. То же самое можно было сказать и о длине его конечностей по отношению к ширине тела — отсюда и излишне просторные костюмы. Он, конечно, мог бы сшить их на заказ, но подобная роскошь претила его натуре. Не из принципа, а на уровне инстинктов. Он вырос в общине свободной церкви, где скромность была не практическим правилом, а моральным долгом. И именно на этом Эдди Йонассон раз за разом спотыкался. Он был убежденным атеистом, который, однако, так и не сумел полностью освободиться от воспитания и упрямой детской веры. В дни уныния он ходил на собрания в церковь «Филадельфия» — просто чтобы уловить крупицу надежды на загробную жизнь, в которую не верил, подобно тому, как даже закоренелый математик-статистик покупает лотерейный билет. На время воровал у самого себя возможность побыть частью общины, способной укрепить веру, утешить и притупить страх смерти. Но в обычные дни он оставался самим собой. Человеком здравого смысла, ищущим истину. Криминалистом.

— Вы проверяли руки Ламай Неслунн на микрочастицы пороха?

— И инфракрасным излучением, и методом отпечатков, — ответил Эдди. — Ничего. Но она, разумеется, могла вымыть руки до нашего приезда.

— Одежда?

— На ней был свитер. Инфракрасный тест ничего не показал.

— Следы выстрела где-нибудь ещё нашли?

— На рубашке жертвы.

— Значит, стрелок стоял максимум в полутора метрах.

— Да.

— Что думаете о том, как взломали дверь?

— Дверь старая, замок тоже древний, хватило одного легкого нажатия ломом.

— Я видел в рапорте показания жильцов: они уверяют, что теперь строго запирают и уличные ворота, и дверь в подъезд после череды краж велосипедов. Но там следов взлома нет. И никто не признается, что впустил кого-то постороннего.

— Едва ли кому-то хочется брать на себя вину за то, что в доме убили человека. Как бы то ни было, в Осло вы халатно относитесь к запертым дверям. В Гётеборге запираются все.

— М-да. Другие следы есть?

Эдди покачал головой. — Мы нашли несколько волосков рядом с телом, но без волосяных луковиц, так что выделить ДНК и понять, принадлежат они Неслунну или кому-то другому, невозможно. Но они точно принадлежат человеку, который проходил химиотерапию шесть месяцев назад.

— Ты можешь определить это по одному лишь волосу?

— Препараты химиотерапии откладываются в кератине, а волосы растут примерно на один сантиметр в месяц.

— Химиотерапия. Вы обычно проверяете на это?

Эдди улыбнулся и покачал головой. — Мы только что получили новый анализатор. Он находит всё. Мне просто хотелось его протестировать. С тех пор как ты ушел из полиции, многое изменилось.

Холе кивнул. — Вы хотите сказать, сегодня я был бы бесполезен?

Эдди пожал плечами.

Холе криво улыбнулся и почесал подбородок. — Ладно, сменим тему. Судмедэксперты нашли на запястьях Фелиции Хени раны, как будто она пыталась вырваться из скотча, но никаких следов клея на коже нет.

— Верно. Мы нашли остатки ленты на стуле на месте преступления. Это сценический скотч.

— Я думал, он тоже оставляет следы клея?

— Не настоящий сценический скотч. Его используют на съемочных площадках и в театре, потому что он не оставляет следов и не сдирает краску со сцены.

Холе кивнул. Осмотрелся. Спустя какое-то время Эдди понял, что у Холе больше нет вопросов. Тем не менее тот продолжал сидеть.

Холе кашлянул. — Тебе здесь нравится?

— Да. Хорошая работа. Хорошие коллеги.

— Я имею в виду именно эту комнату. Без окон и в полном одиночестве.

Эдди непонимающе посмотрел на бывшего полицейского, не зная, что ответить и не шутка ли это.

— Думаю, мне бы здесь понравилось, — сказал Холе и поднялся. По пути к двери он остановился у лабораторного стола. — Это те кухонные весы из