Выстрел милосердия - Ю. Несбё

травмой. Он был в раннем подростковом возрасте, когда они с Сёс, его младшей сестрой, поехали на лифте вниз после посещения смертельно больной матери в больнице. Волосы Сёс зажало между лифтом и стеной шахты, и её потащило вверх. Вместо того чтобы спасти её, Харри оцепенел. Он был уверен, что она тоже умрет и что, как и в случае с матерью, — чувствовалось ему, — это будет его вина. Столе называл это простой фобией и предлагал экспозиционную терапию, которая помогала в семидесяти пяти процентах случаев простых фобий. Что ж, Харри либо относился к оставшимся двадцати пяти процентам, либо всё это лежало в более глубоких пластах. Столе объяснял ему сочетание пяти составляющих страха, лежащих в основе любых фобий, и в случае Харри он считал важнейшей составляющей «смерть эго» — то есть вину и страх потери целостности. А наименее важным было самосохранение, страх прекратить существование, — то, чего, как подозревал Столе, Харри скорее жаждал, чем боялся.

Вероятно, это объясняло гораздо больше, чем просто его боязнь лифтов. С другой стороны, какая разница. Его интересовали загадки, но, на удивление, не его собственная. К тому же ему нравилась изнуряющая физически и монотонная ходьба вверх на семнадцать этажей: она на время избавляла его от роящихся мыслей и была одной из причин, почему он согласился снять эту квартиру, когда Эйстейн подсказал ему этот вариант. Второй причиной был вид. Поскольку многоэтажка стояла у самой Акерсэльвы, у него при курении на маленьком балконе слева была восточная часть города, справа — западная, а прямо перед ним — фьорд. Была ли третья причина? Семнадцать этажей. То, что это падение, после которого не выживают, — входило ли это в расчеты? Он надеялся, что нет.

Харри услышал, как лифт остановился этажом выше и кто-то вышел. Он подождал, пока не услышал щелчок входной двери, прежде чем пойти дальше. Дело было не в том, что он не любил соседей или сторонился людей... или всё-таки в этом.

Он отпер дверь, не снимая пальто, но снял ботинки Dr. Martens и поставил их на обувную полку, где стояла точно такая же, ещё не ношенная пара, которую он купил после того, как Эйстейн заявил, что модель, которую он носит, снимают с производства. Те, кто когда-то покупал эту панковскую модель, либо больше не были панками, либо уже умерли, как выразился Эйстейн. Или «окочурились» — он утверждал, что так правильно на оппсальском диалекте их детства, хотя Харри считал, что всё зависело от того, жил ли ты в панельных многоэтажках или в деревянных домах с яблоневым садом, как он сам.

Харри прошел в гостиную, где всё имело — и занимало — свое строго определенное место. От виниловых пластинок в алфавитном порядке на полке у спальни до старых, пожелтевших журналов «Q» и «Mojo» в хронологическом порядке.

Он прикинул, какую пластинку поставить. Свою собственную старую оригинальную копию дебютного альбома Weezer девяносто четвертого года или делюкс-издание того же альбома тридцать лет спустя, которое ему подарил Олег.

«В знак благодарности за то, что познакомил меня со своей стариковской музыкой, когда мне было тринадцать», — сказал тогда Олег с легкой иронией. Он даже пригласил Харри в США, когда объявили, что Weezer поедут туда в турне с Flaming Lips и Dinosaur Jr. Сказал, что ему просто необходимо увидеть Dinosaur Jr., ведь именно такое прозвище ему дали в отделе убийств. Когда Харри спросил почему, тот лишь рассмеялся.

— Загадка, правда ведь?

Харри посмотрел на два синих конверта пластинок. Решил. Надел туфли, стоявшие на коврике у балконной двери, открыл её и шагнул наружу. Сел на единственный кухонный стул с ржавыми металлическими ножками и прикурил сигарету. Вечерняя тьма мгновенно поглотила дым, стоило ему выпустить его в сторону Осло, раскинувшегося внизу светящимся ковром. Маленький город, который он любил, но где каждая улица, скромная площадь, невысокое здание, парк и бар, казалось, будили воспоминания, и по большей части болезненные. Город, который он не знал, сможет ли вынести, но и покинуть не мог. Словно родитель, обреченный любить свое дитя, — и количество боли, которое оно тебе причинило, кажется пропорциональным любви, которую ты к нему испытываешь.

Далеко впереди, на холме Экеберг, зыбкий воздух заставлял огни мерцать, словно напоминая ему о чем-то. И он вспомнил. Достал телефон и набрал имя.

Александра Стурдза ответила после второго гудка.

— Ничего, если я зайду завтра около семи утра? — спросил он.

Её сонный хриплый голос выдавал, что она уже легла.

— С чего ты взял, что судмедэксперт на работе в такую рань?

— С того, что ты выставляла меня за дверь в шесть утра те несколько раз, когда я у тебя ночевал, — сказал Харри. — Но ты ведь будешь там одна так рано, я угадал?

— Там — да, — ответила она, и Харри понял, что в постели она сейчас не одна, скорее всего, со своим новым парнем.

— Извини, скажи ему, что те ночевки были уже давно, — сказал Харри.

— Всё нормально, — ответила она. — В семь так в семь. Братт дала тебе полный доступ, насколько я понимаю.

— Ага. Увидимся. Передавай привет своему кавалеру.

— Не думаю, — сказала Александра и повесила трубку.

Харри затянулся. Прислушался к звукам гитар, доносившимся из щели приоткрытой балконной двери. Разница была. На этой оригинальной пластинке фузз звучал чуть более жестко и резко.

Олег сидел с закрытыми глазами, позволяя трем девчонкам с гитарами продлить удовольствие, все ещё отзывавшееся в теле. Он был расслаблен, но в то же время слишком возбужден, чтобы спать. Все лампы были погашены, и в доме царила тишина, когда он запер за собой дверь, надел наушники, поставил на повтор дебютный мини-альбом группы Boygenius длительностью двадцать одну минуту и позволил себе плыть по течению медленных ритмов, которые сейчас так идеально совпадали с ритмом его собственного мозга. Но ближе к концу четвертой песни, когда они наконец врубили фуззовые гитары, оно снова всплыло. Дело.

У них ничего не было. Точнее, была только версия о самоубийстве, и если они в самые кратчайшие сроки не найдут доказательств, опровергающих её, его первое дело в качестве руководителя следственной группы окажется прискорбно недолговечным. Не то чтобы его амбиции были важнее установления истины. Но он вынужден был признать: будь у него выбор, он предпочел бы, чтобы Джона Дейла всё-таки убили. Ведь это могло бы означать, что Джон