Женщина при 1000 °С - Халлгримур Хельгасон
Астрид приволокла туда «пятого битла», его звали Стюарт Сатклифф, он был стеснительный и ранимый студент-искусствовед, а пройдоха Джон проходу ему не давал, вечно дразнил его за манеру одеваться и держать себя на сцене. Так что бедняжка Стю быстро вылетел из ансамбля, так и не приспособившись к этому балагану, и умер всего два года спустя от головной боли. По-моему, он был лишен таланта, хотя довольно милый парень.
После одного концерта Астрид пригласила всех к себе домой на «неофициальную часть». «Великолепная четверка» на самом деле насчитывала пять человек, и это было целое приключение – идти с ними по Репербану, который тогда, как, впрочем, и сейчас, кишмя кишел публичными домами с неизбежными мельничными крыльями и красными фонарями. Джон явно был предводителем. Он был старшим, имел слово, он спрашивал проституток, не устали ли они и не хотят ли с ними на party, он, мол, заплатит за все. Еще Джон потешался над немецким акцентом Астрид и названиями улиц, встречавшимися по пути, а мы, девушки, смеялись, как нам и полагалось в те времена, и я, вероятно, смеялась громче всех. Он не спускал с меня глаз.
Я плохо помню Пола, помню только большие ласковые глаза. Сразу было видно: вот идет хороший мальчик. Внутри Джона жили бесы, а Пол был безбесен. Зато вместе они были непобедимы. Джон был остер и колол до крови, а Пол пением врачевал раны.
Астрид весьма напоминала Твигги. Свою комнату она покрасила белой, черной и серебряной краской, а с потолка свисали ветки без листьев. Такой выпендреж был для меня несносен. Однако там были выпивка и музыка. Насколько я помню, старые пластинки The Platters и Nat King Cole. Леннон спросил хозяйку, не от дедушки ли ей достались в наследство эти пластинки. Я почувствовала, что между ним и Астрид возникло напряжение, и, скорее всего, именно из ревности он принялся издеваться над Стюартом, называя его то Задклиффом, то Сатклювом. Я сразу поняла, в чем суть, когда битл наклонился над пластинками, пуская слюну, и сказал, что бывал в США; я спросила, знаком ли он с Бадди Холли, потому что, по правде говоря, он, такой густо намазанный брильянтином, напоминал мне этого американского певца. Эти слова оказались волшебными, и он засыпал меня вопросами про Бадди Холли, про которого я, впрочем, знала только то, что его уже нет в живых. Но лед был сломан, и не успела я опомниться, как мы с Джоном уже танцевали, хотя он и сказал, что не умеет. Кто-то погасил свет, The Platters напевали нам мелодию, а мы кружились щека к щеке, миг – и девушка из Брейдафьорда узнала битловский поцелуй. Рождённая в девятнадцатом веке – с головой погрузилась в двадцатый.
Я только потом осознала, что это было знаковое событие в истории Исландии, хотя и такое, о каких вслух не говорят. Не могу себе представить, чтоб в «Нашем веке[35]» написали: «Поцеловалась с битлом в Гамбурге». В то же время это была такая мелочь, что о ней и не стоило рассказывать. Ну, потанцевали, ну, поцеловались… Конечно, я чувствую себя как девушка, которая поцеловала Иисуса еще до того, как он устроил свой великий gennembrud[36], и не распространялась о своей удаче даже после того, как ее престарелые родственники стали почитать его как бога. Мой последний муж, Байринг, потребовал, чтоб я рассказала об этом поцелуе «Неделе»[37] или другому подобному журналу, он считал, что это прямо что-то великое, но я не стала – даже после смерти Джона. Мне показалось, что это было бы чересчур «глянцевитым», как сказала бы мама.
И все-таки я включила его в мое собрание Йоунов – под именем Фридйоуна. «Фрид» значит «мир», хотя, как я прочитала позже, никаким ангелом мира он вовсе не был. Он и сам признавал, что вся его борьба за мир происходила от того, что сам он был далеко не мирным: ему доводилось поднимать руку на женщин. Ох уж эти идеалисты, вечно у них в голове тараканы…
Но хотя там он был молодой, шуточки у него были как у моряка в летах, он излучал уверенность и был, конечно же, чертовски обаятелен. Крепко поцеловал и спросил, не победят ли англичане немцев в войне поцелуев, но когда я ответила, что я исландка, переспросил:
– А? Так вот почему мне так холодно!
– Ты замерз?
– Нет, – усмехнулся он, – я тоже из Исландии.
– Из Исландии? Как это?
– Да это Мими прозвала мою комнату Iceland.
– А почему?
– А там всегда холодно. У меня там все время окно открыто.
– Зачем?
– Smoke Gets In Your Eyes,[38] – пропел он, подражая песне The Platters, под которую мы только что закончили танцевать. – Мими против того, чтоб я курил.
– А кто эта Мими?
– Моя тетя. Или мама. Мать у меня погибла в аварии. Ее пьяный мужик сбил.
– О? Какой ужас!
– Ага. Я его за это убью.
Мне самой на удивление эта фраза упала в мою душу, как снаряд. У меня защемило в груди, на глаза навернулись слезы, я извинилась и вышла на балкон, взялась за холодные перила и стала смотреть на город и на реку. Огни большого города расплылись в слезах, уронить которые мне не позволила гордость. Мне не хотелось плакать на глазах у этой молодежи. Я сама удивилась своей ранимости. Неужели я до сих пор настолько хрупка? Он осторожно высунул голову на узкий балкон:
– Что с тобой? Я что-то не то сказал?
Я обернулась:
– Нет-нет, я… просто… я тоже потеряла… так же…
– Маму?
– Нет, маленького… маленькую…
– Сестру?
Я не могла ответить. Только качала головой. Мне до сих пор было так больно. Я думала, что мало-помалу оправлюсь после того, как моя дочь погибла под колесами машины, но вот – через семь лет я не могу слышать про ДТП! И вот – через пятьдесят шесть лет я лежу и вытираю с дряблых старческих щек слезы. Какое невезение – вспомнить такое именно с этим парнем и именно в этот вечер! Он держался хорошо, но, разумеется, о дальнейшем «общении» не могло быть и речи. Молодые люди не хотят спать со старыми проблемами.
– Ты хочешь сказать… ребенка?
Я кивнула, сглотнула и попыталась улыбкой прогнать слезы. Сквозь музыку слышался стук поезда в ночной темноте. Битл улыбнулся в ответ. Наконец вышел на балкон, закурил сигарету и сказал, отгоняя дым:
– Ты ведь намного старше меня, да? Сколько тебе лет?
Как ни странно, такая беспардонность взбодрила меня. Я попросила у него сигарету и снова заговорила:
– Даму о возрасте не спрашивают. Ты разве не джентльмен?
– Нет, я из Вултона. Так сколько тебе лет?
– Тридцать один, а тебе?
– Двадцать, – ответил он и улыбнулся. – Но скоро мне будет тридцать.
В этом что-то было. Потому что вскоре началось десятилетие, которое пролетело быстрее