Противоденствие - Томас Пинчон

Вопрос о том, чему ему следует присягать — в отличие от того, чему он «присягал» — на верность, не давал Уэббу покоя добрую часть его жизни после «Бильярдного Салуна Коротышки» в Увечном, и с ним он, вообще-то, так и не разобрался. Будь у него лишь простая роскошь времени, может, не делать ничего, а забросить ноги на деревянный поручень какой-нибудь веранды, скрутить сигаретку, попялиться на горки, пусть по нему проскальзывают ветерки — еще б, — но в нынешних условиях он так и не увидел ни минутки, которая бы не принадлежала кому-нибудь другому. Любое рассужденье на темы поглубже — вроде того, куда и дальше колотить, что́ отпустить, сколько он кому должен, — нужно было производить на бегу, с людьми, которые, как он надеялся, его никому не сдадут.

— Иногда сам даже не знаю, не лучше ли мне будет безо всех этих семейных обязательств, — признался он однажды преподобному Моху, который, пусть и не располагал властью отпускать грехи своей пастве динамитчиков, компенсировал это бездонным аппетитом к выслушиванию жалоб. — Просто работать сольно, — пробурчал Уэбб, — чтоб посвободней двигаться.

— Может, и нет. — И преп изложил свою теорию и практику сопротивления власти. — Живешь вообще какой угодно тайной жизнью, и за тобой рано или поздно явятся. Одиночек они терпеть не могут. Нюхом их чуют. Лучшая маскировка — никакой маскировки. Ты должен принадлежать этому повседневному миру — быть в нем, его частью. Такого, как ты, — с женой, детьми, — заподозрят последним, такому есть что терять, столько неисправимости никакому неисправимому не хватит, считают они, никому неохота рисковать и все это терять.

— Ну, в этом они правы, неохота.

Он пожал плечами.

— Тогда лучше быть тем, чем кажешься, не больше.

— Но я ж не могу просто.

Преп, кто едва ли вообще когда улыбался, сейчас был вполне готов.

— Нет, не можешь. — Кивнул. — И Боже тебя благослови за это, классовый брат.

— Тогда подсказал бы, где мне спать?

— Спать? Это когда спишь. Больше тебя ничего не волнует?

— Лишь бы не стало известно, где меня можно будет застать, — уверен, мне надежная скатка где-нибудь понадобится.

— Где-нибудь втайне. Но вот опять это слово: у тебя не может быть много этих самых тайн, ну, если стараешься выглядеть нормальным.

И все ж Нормальный Мир Колорадо — насколько он надежен, чтоб можно было на него полагаться, когда смерть тут за каждым углом, когда все может исчезнуть, не успеешь дух перевести — быстро, как под лавиной? Не то чтобы препу хотелось Небес — он был бы доволен чем-то, где людей не нужно натравливать друг на друга, как собак в собачьем бою, ради уничтожающих легкие работ, в лучшем случае оплачивавшихся $3-благословенными-.50-ю в день, — там должен быть прожиточный минимум и хоть какое-то право на выступления, потому что в одиночку человек — мул, падающий на краю горной тропы жизни: его либо раздавят, либо пинком скинут в пустоту.

Выяснилось, что преп — еще одна жертва Восстания.

— Значит, вот как мы снова отыскали наш милый утраченный Юг — возможно, не вполне то искупленье, какое имели в виду. Не старая плантация, а на сей раз скорее серебряный рудник — и рабами-неграми оказались мы сами. Хозяева поняли, что могут урабатывать нас точно так же, если уж на то пошло, щадя еще меньше, они высмеивали и боялись нас так же, как наши поступали с рабами поколение назад, — а большая разница в том, что случись нам сбежать, они, к черту, уж точно не вышлют за нами погоню, никаких законов о беглецах для них, просто скажут: прекрасно, скатертью дорожка, найдутся такие же, а платить им за работу можно будет меньше...

— Гнусь какая, преп.

— Может, и так, но досталось нам именно то, чего мы заслужили.

Атмосфера в Колорадо в те дни стала настолько отравленной, что хозяева готовы были поверить чему угодно о ком угодно. Наняли тех, кого звали «детективами», и «детективы» принялись составлять досье на интересующих личностей. Практика эта быстро стала обыденной. В смысле бюрократических приемов шаг был не настолько радикальным даже в первый раз, и скорей, чем кому угодно можно было подумать, это сдало делом повседневным и почти что незримым.

Некоторое время спустя и Уэбба так же записали, хотя на самом деле что с виду в нем было такого уж опасного? Не более чем рядовой член Западной федерации горняков — но, возможно, сволочь эта анархистская прячет свои записи. А вдруг он замышляет втайне. Полночные присяги, невидимые чернила. Ни первый, ни единственный. И похоже, много разъезжает повсюду, слишком уж часто для человека семейного, можно решить, и деньжата у него вечно водятся — немного, но поболе, чем можно ждать от того, кто работает за горняцкую зарплату... работник хороший, не то чтоб его все время увольняли, нет, он сам всегда увольняется, с одного лагеря на другой переезжает и вечно с собой какие-то неприятности привозит. Ну, не вечно. Но сколько раз нужно для того, чтоб оно перестало быть совпадением и стало закономерностью?

И вот в него взялись тыкать. Помаленьку. Нотации от начальника смены. Вызовы на собеседования в контору. Унизительные разборки из-за недовеса или урезанных часов. Выдворения из салуна и внезапно прекращенные кредиты. Назначение на менее обещающие и даже опасные плоскости забоя и штольни. Детишки подрастали, видя, как Уэбба вышвыривают из разных мест со временем все больше и больше, и часто, когда такое случалось, они бывали с ним рядом, особенно Фрэнк. Подбирали его шляпу, помогали принять вертикальность. Если только знал, что найдется публика, Уэбб, как мог, старался выставить это на потеху.

— Зачем они так, па?

— Ох... может, в этом есть что поучительное. Вы засекаете, как я просил, кто это делает?

— Лавки, салуны, харчевни — в основном.

— Имена, лица? — И ему рассказывали, что сумели запомнить. — А замечаете, как кто-то хитрые такие оправдания сочиняет, а другие просто говорят: пошел вон?

— Ага, но.

— Ну, вот это заслуживает вашего пристального внимания, дети. Разновидности ханжества, видите ли. Это как узнавать разные виды ядовитых растений: от некоторых скот мрет, другие тебя самого прикончат, но пользуйся ими правильно — и, веришь ли, нет, но некоторые тебя, наоборот, излечат. Я только и говорю, что нет ничего растительного или человеческого, что не приносило б какую-то пользу. Может, кроме хозяев шахт да их проклятых шпиков.

Он старался передать то, что считал для них важным знать, когда ему выпадала минутка, хотя время вечно оказывалось неподходящее.

— Вот. Самое драгоценное, что у