Женщина при 1000 °С - Халлгримур Хельгасон
В маленькой забегаловке у синего моря все внимание обратилось ко мне, когда я вернулась на родину в пятидесятых годах после долгой жизни за границей: молодая шикарная дама в макияже и с worldly ways[11], вылитая Мерилин Монро со свитой из восемнадцати человек и таким именем, похожим на сценический псевдоним: «Также на вечере присутствовала фрёкен Герра Бьёрнссон, внучка первого президента Исландии, которая всюду привлекает к себе внимание своей откровенностью и заграничным шиком. Недавно Герра возвратилась на родину из-за рубежа, долгое время прожив в Нью-Йорке и Южной Америке». Так мое несчастливое имя все-таки принесло мне хоть какую-то удачу.
4
Ло́вушка-соловушка
2009Ага, вот и наша Лова, маленькая дрянь. Как раскрывшийся цветок белой розы – из утреннего мрака.
– Доброе утро, Герра! Как жизнь?
– Ах, не мучь ты меня этикеточными вопросами!
За окном посерело: настал рассвет. Этот день будет серым, как и все его братья. Датчане называют это: Daggry[12].
– Ты давно встала? Новости смотрела?
– Да… Как все рухнуло – до сих пор обломки в воздухе летают…
Она снимает пальто, шаль и шапку. И вздыхает… Этот придурок-ветер, который только и знает что шататься по взморью, – он такой холодный, так что лучше куковать в помещении – одной в гараже, когда вместо шапки у тебя парик, а вместо печки – ноутбук. Если б я была юношей, озабоченным телесно, но чистым душой, я бы первым делом женилась на этой девушке. Потому что она – сама доброта и ласка. И божественный румянец на щеках. У кого не сходит румянец со щек – те верны остаются всегда. А я сама с самого начала была изменчиво бледной и вот теперь сижу тут: желтая, как мумия, в сером парике, в саванно-белой сорочке. Как еврей в газовой камере, где нет газа.
– Есть хочешь? – спрашивает Ло́вушка-Соловушка, зажигая свет в кухонном закутке, и шарит своим клювиком на полках и в шкафах.
Они находятся справа по борту от моего покрытого одеялом судна.
– Овсянку, как обычно? – так она спрашивает каждое утро, наклоняясь к недомерку-холодильнику, который отдала мне Доура и который порой мешает мне спать по ночам своим ледяным урчанием. Надо признать, что у малютки Ловы немного широковаты бедра, а ноги – как стволы сорокалетних берез. Очевидно, это из-за того, что у девчушки еще не было мужика, она до сих пор бездетна и живет у матери. Вот о чем мужчины думают, если такую красоту и доброту пропускают мимо? И такую гладкую мягкую кожу…
– Ну, а у тебя-то как дела? Как выходные провела? Кого-нибудь закадрила? – спрашиваю я, не прекращая шуршать клавиатурой, и перевожу дух. Для легочника такая фраза очень длинная.
– А? – держа в руке сине-белый пакет молока, переспрашивает она, как дурочка. (Хотя почему «как»? Она часто именно такой и бывает.)
– Ну, ты куда-нибудь ходила? Развеяться? – спрашиваю я, не поднимая глаз. Ей-богу, по-моему, у меня в голосе уже какие-то предсмертные хрипы.
– Поразвлечься? Да нет, я маме помогала. Она вешает в гостиной новые шторы. А потом мы съездили в деревню, в воскресенье, в смысле, вчера, к бабушке в гости. Она на Утесе живет, на востоке.
– Лова, родная, ты себя-то не забывай. – Я делаю паузу, чтобы перевести дух, и продолжаю. – Не трать ты свою молодость на старух вроде меня. Детородный возраст проходит быстро.
Я так люблю ее, что не жалею голосовых связок, горла и легких. После этого кружится голова – как будто позади глаз жужжит целый рой мух, а потом они все садятся на зрительные нервы и сообща сжимают их мертвой мушиной хваткой. Ах, ах, счастье.
– Детородный?
– Да… Мухи его залягай, он мне еще и отвечает?
– Кто?
– Да Пекарь.
– Пекарь?
– Да, его зовут Пекарь. Ох, и распалила же я его!
– У тебя много друзей, – говорит она и принимается копошиться у машинки и раковины.
– Ага, их у меня уже больше семисот.
– Как? Семьсот?
– Ну да. В «Фейсбуке».
– Так ты и в «Фейсбуке» есть? Я и не знала. Посмотреть можно?
Она подходит ко мне, благоухая духами, а я призываю свою страничку из зачарованного царства интернета.
– Вау, какая фотка шикарная! А где это ты?
– В Байресе, на танцах.
– Байрес?
– Ну, Буэнос-Айрес.
– И что? А это твой статус? … is killing dicks? Ха-ха!
– Да, это я на английский так перевела «бью баклуши». Вчера вечером я от безделья маялась.
– Ха-ха! Ой, а тут написано, что у тебя только сто сорок три друга, а ты сказала семьсот.
– Ну, это ж я. У меня всякие страницы есть.
– Несколько страниц в «Фейсбуке»? А разве так можно?
– По-моему, в нашем мире это не запрещено.
Она радостно переспрашивает и снова выходит на кухню. Просто удивительно, как мне делается хорошо, когда рядом кто-то занят работой. Это во мне говорит аристократизм. Я по рождению – наполовину с моря, наполовину с гор, поэтому рано научилась раздвигать ноги. А моя чрезвычайно датская бабушка со стороны отца была первостатейной рабовладелицей. Хотя сама трудилась больше всех. Она была самой первой нашей «первой леди». Перед каждым банкетом она нервно ходила по залу с полудня до самого вечера с одной папиросой во рту, другой в руке, пытаясь ничего не забыть и правильно всех рассадить. Всего должно было хватать на всех, все должно было идти как положено. Иначе – гибель для страны. Если американский посол подавится рыбьей костью – плакал план Маршалла. Она знала, что переговоры сами по себе, в сущности, значат мало. «Det hele ligger på gaffelen!»[13]
Дедушка ни за что не стал бы президентом, если бы не бабушка Георгия – наверное, ему все-таки кто-то должен был это сказать. Она была настоящая аристократка: она создавала приятную атмосферу для всех, и для знатных, и для незнатных, она обладала тем, что датчане зовут takt og tone[14], и очаровывала даже таких пропойц, как Эйзенхауэр.
Как прекрасно было политическое чутье того времени, избравшее представителями новорожденной республики именно этих супругов: он – исландец, она – датчанка. В этом была некая вежливость по отношению к прежней стране-повелительнице. Политический союз с датчанами мы уже расторгли, однако продолжали состоять с ними в браке.
5
Пекарь
2009Пекарь Матаву живет в Хараре, столице бывшей Родезии, которая теперь называется Зимбабве, как сказано в Википедии. Ему около тридцати, он таскает канистры с бензином, сам черен как нефть, скулы у него как у эскимоса, а сердце – из нежнейшего сливочного сыра. Мальчишка-пекарь с ума сходит по старухам вроде меня. Он так и жаждет этих