Противоденствие - Томас Пинчон
Пинчон — убежденный анархист и сторонник личной свободы, а потому его романы строятся на борьбе человеческой воли против внешнего контроля. Силам, стремящимся поработить человечество, противостоят главные герои — одиночки и разрозненные группы, не желающие расставаться со свободной жизнью и встраиваться в систему. С точки зрения Пинчона, даже свет — инструмент контроля, крадущий информацию о человеке, а тьма — пространство свободы, потому что в темноте вас не смогут найти.
Лучший способ противодействия — непослушание. Поэтому в книгах Пинчона так много свободной любви, музыки, вечеринок, путешествий и не нашедших места в обществе, безденежных, но полных энергии молодых людей. Романы писателя принято считать уделом эстетствующих интеллектуалов, но в действительности его аудитория — бодрая, жаждущая перемен и недовольная миром взрослых молодежь.
Пинчон — человек с большим чувством юмора. Его романы строятся на череде комических, сатирических, пародийных и просто забавных эпизодов. Действие постоянно срывается в веселый балаган, главные герои, будучи теми еще балбесами, попадают в неловкие или нелепые ситуации зачастую за гранью абсурда, время от времени хоры персонажей начинают распевать дурацкие песенки, и все это служит одновременно и контрастным фоном для смертельного противостояния свободы и контроля, и методом борьбы. Если систему нельзя победить, ее можно хотя бы высмеять; бестолковое посмешище намного труднее контролировать, чем серьезного ответственного человека, а комедийный кавардак — предел бесконтрольности, то есть идеал свободной жизни.
Пинчон пишет исторические романы — это одна из причин того, зачем писателю конструировать свои произведения из чужих материалов. Его книги всегда посвящены конкретным эпохам, будь то хиппующая Калифорния в годы правления Никсона, Германия после капитуляции Третьего рейха или Всемирная выставка 1893 года в Чикаго.
* * *
Кроме ночи, ничего нет, а то б нам не был нужен свет.
Итак, слово автору:
«Охватывая период между Всемирной ярмаркой 1893 года в Чикаго и годами сразу после Первой мировой войны, роман этот перемещается между трудовыми конфликтами в Колорадо и Нью-Йорком на рубеже веков, заводит в Лондон и Гёттинген, Венецию и Вену, на Балканы, в Центральную Азию, в Сибирь с ее загадочным Тунгусским событием, в Мексику времен Революции, в послевоенный Париж, Голливуд эпохи немого кино и еще в пару мест, говоря строго не нанесенных на карты вообще.
Всего через несколько лет грядет всемирное бедствие, пока же царят безудержная корпоративная алчность, липовая набожность, глупейшая безалаберность и недобрые намерения в высших кругах. Никаких отсылок ко дню сегодняшнему в виду не имелось, и не следует их искать.
Внушительный список действующих лиц включает в себя анархистов, воздухоплавателей, азартных игроков, корпоративных магнатов, заядлых фармацевтов, простаков и декадентов, математиков, безумных ученых, шаманов, ясновидящих и фокусников, шпионов, детективов, искательниц приключений и наемных стрелков. В ярких эпизодических ролях выступают Никола Тесла, Бела Лугоши и Граучо („Брюзга“) Маркс.
Вся эта публика в основном старается просто жить своей жизнью, покуда вокруг них рушится эра определенности и начинается непредсказуемое будущее. Иногда им удается от жизни не отстать; порой эта жизнь за ними гонится.
Между тем автор вновь берется за старое. Персонажи бросают свои занятия ради того, чтобы спеть по большей части дурацкие песенки. Имеют место диковинные бытовые практики. Говорят на невразумительных языках, причем не всегда идиоматично. Случаются случайности, противоречащие фактам. Может, это и не мир, каков он есть, но таким он был бы с мелкой поправкой-другой. Кое-кто полагает, что в этом одна из целей вымысла.
Пусть же решает читатель, пусть читатель будет осторожен. Удачи».
Один. Свет над грядами
— Так, заменить двойные одиночными!
— А ну взяли... выбирай помалу... так держать! Всем стоять на отшвартовку!
— Ветреный Город, жди нас!
— Ура! Пошла вверх!
Средь эдаких вот бодрых кличей водородный небесный корабль «Беспокойство», гондола обтянута патриотическим флагдуком, на борту экипаж из пятерых парнишек, принадлежащих тому прославленному клубу аэронавтики, что известен как «Собратья Случая», живо взмыл в утро и вскоре словил зюйд.
Едва судно достигло полетной высоты, и те черты, какие остались позади на земле, уже сократились до почти что микроскопического размера, командир корабля Рэндолф Сент-Космо объявил:
— Отбой Швартовой Команде, — и ребята, всяк опрятно облачен в летнее обмундирование: блейзер в красно-белую полоску и брюки небесной синевы, — энергично повиновались.
Днесь направлялись они в город Чикаго и на Всемирную Колумбову выставку, недавно там открывшуюся. С тех пор как поступил приказ, взбудораженный и любопытствующий экипаж судна мало о чем «судачил» у лагуна, как не о баснословном «Белом Городе», громадном его колесе Ферриса, алебастровых храмах торговли и промышленности, искрящихся лагунах и еще тысяче подобных же чудес, поджидавших их там.
— Ох, батюшки! — вскричал Дарби Сосунг, перегнувшись через верхние леера, дабы понаблюдать за сердцевиной страны, что болталась глубоко в вихрящемся мазке зелени далеко внизу, а локоны его цвета пакли трепетали на ветру за бортом гондолы, словно знамя с подветренной стороны. (Дарби, как припомнят мои верные читатели, был «младенцем» экипажа и служил и парнишкой на побегушках, и mascotte-ом[1], а также пел трудные дискантовые партии, когда б сим юным аэронавтам ни оказалось невозможным удержать в себе что-либо наподобие песни.) — Жду не дождусь! — воскликнул он.
— За что вы только что заработали еще пять взысканий! — сообщил строгий голос подле его уха, а самого Дарби внезапно ухватили сзади и вознесли над леерным ограждением. — Или скажем — десять? Сколько раз, — продолжал Линдзи Носверт, второй по званию здесь и известный своею нетерпимостью ко всяческим проявленьям расхлябанности, — предупреждали вас, Сосунг, против разговорной речи? — С давно выработанной сноровкою он перевернул Дарби вверх тормашками, держа его за лодыжки, отчего паренек в мушином весе повис над пустотой — «terra firma»[2] ни дать ни взять а уж в миле внизу, — продолжая читать ему нотацию о множестве зол небрежности в выражении, не самое мелкое из коих есть легкость, с каковой сие может вести к сквернословию и даже хуже. Поскольку все это время, однако, Дарби вопил от ужаса, сомнительно, чтобы много сих пользительных соображений поистине достигли цели.
— Позвольте, этого довольно, Линдзи, — порекомендовал Рэндолф Сент-Космо. — Парнишке есть чем заняться, а если вы его эдак напугаете, толку от него точно будет немного.
— Ладно, недомерок, за дело, —
Ознакомительная версия. Доступно 87 из 437 стр.