Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

Морчасти погранвойск – вот она где, настоящая романтика, а механики, как вы понимаете, нужны везде, где есть механизмы!

– Первый самостоятельный выход, – рассказывает он мне. – Прикинь, и по оперативному сигналу – нарушитель, то есть срочно догнать, скрутить и задержать!

Две турбины свистят как родные, мчим, едва касаясь волны: чайки хуй догнать могут! С пулеметов чехлы снимаем, патроны, группа захвата, на мостике ажитация – предвкушаем!

– «Буревестник», – вяло шипит в рацию оперативный, – стоп ход. «Бидон» на выход пропустите.

– Стоп обе, – говорит мне командир.

Ну я, конечно, стопорю, а сам от возмущения слова сказать не могу.

– Тащ командир, – спрашиваю, когда уши потухли, – а что это за хуйня? Мы, «Буревестник», какому-то «Бидону»… что за… дела?

– Тимофей, – отвечает, – смотри вперед. Что ты там видишь под горизонтом?

– Желтый проблесковый!

– Так точно. А еще какие-нибудь огни?

– Никак нет!

– А они есть. Так вот, Тимофей, запомни: если видишь желтый проблесковый и слышишь смешной позывной, типа «Бидона» или «Бугеля», то какой ты ни есть «Буревестник», а ход стопори и хошь кури, хошь чай пей, но жди, пока он от тебя за горизонт не учухает. Потому что это подводная лодка, и она тут вроде папы.

– Как так-то! Мы же это! Москве напрямую! Оперативная обстановка!

– Москва, Тимофей, в Москве, а во всех узкостях Кольского залива про Москву, конечно, слыхали, но, чтоб долго не объяснять, повторю: желтый проблесковый – папа, «Буревестник» – курит.

До сих пор вас, подводников, терпеть не могу, Эдуард, понимаешь? Я – «Буревестник», на боевом корабле, турбины, пушки, э-ге-гей, блядь, за борт не то что бескозырки с матросов, а самих матросов сдувает, на маневре зазевался – зубы долой, но ты, на бидоне своем, выходит – что? И не видать тебя почти, а ты вроде как главнее!

– Нет, Тимофей Алексеевич, то БДРМ был. Я на «Бугеле» же, и меня вы точно заметили бы. А вот мы вас – не факт, какой вы ни есть гусь!

– Ну, – поддержал Тимофея Алексеевича Женя, – тоже есть шрам на чувстве собственного достоинства от вас, чертей. Я же, – продолжил Женя после того, как выпили очередную, – на гидрографе. Вот в Мишуково, помнишь, стояли белые красивые пароходы? Так это мы! Я старпом уже, идем в море с утра, а ночью нам привозят десять каких-то ящиков. Вот, говорят, накладная, примите на борт, вот приказ передать по команде оперативного, где надо, кому надо и когда надо. Ящики секретные, руками не трогать, не кантовать, внутрь не заглядывать и сгущенку из них не есть! Ну, есть «не есть»! Люди мы военные, хоть и весь экипаж, кроме командира, старпома и штурмана, – гражданские.

Ну и вот (наливай, чо ты рот разинул?) – бороздим моря, двигаем науку, рельеф измеряем, звезды считаем. «А подать мне чай на мостик!», понимаешь. Я в белом, как на фантике конфеты «Мореход». «Мария Сергеевна, а почему чай без коньяка старпому подаете?» – как вдруг радиограмма: «”Следопыт”, следуйте в район такой-то и прямо в самом его центре такого-то числа “Кащей” у вас заберет посылку в пятнадцать ноль-ноль!» «Кащей», бл. Ну, допустим.

Приследовали в район, стали в самом его центре и курим. Курим, курим. Курим, курим. Курим, курим – нет никого! Телеграфируем оперативному, что четырнадцать, мол, тридцать, а “Кащея” не наблюдаем, и как же флотский порядок и королевская вежливость? «Не ссыте, – говорит оперативный, – будет вовремя!» О, норм бастурма, где брал такую? Скажи, Алексеич, да? Ну, с наступающим! Какой Кощей? А, ну!

Дык я и говорю: «Как он вовремя будет, “Кащей” этот ваш, если вон в одну сторону я вижу ценник на треску на Мурманском рыбном рынке, а в другую – афишу на театре в Хельсинки, а “Кащея” этого вашего вообще не вижу! Он откуда вовремя будет – с неба упадет? Дык и в небе чисто! Не наблюдаю, – докладываю свои сомнения оперативному, – ни одного “Кащея” ни по одному из тридцати двух румбов!» «Отбой, – отвечает мне этот оперативный хам, – не засоряйте эфир вашими беспочвенными страданиями». И вот стою я, белый пароход, как одинокий зефир на подносе, на синем море под желтым солнцем, всеми покинутый и никому, выходит, не нужный, как вдруг – взрывы из-под воды: один, второй, третий! И аккурат в нашем направлении, понимаешь! Шлюпки отдавать, бежать, мэйдей телеграфировать? Что делать-то, бл, делать-то что?! И тут – бульк! Метров, вот не вру, в тридцати на траверзе всплывает черная рубка, чуть палубы под ней – и к нам тихонько чухает. Из рубки выскакивают мужики какие-то хмурые, в ватниках, в штанах каких-то с пузырями на коленях, небритые все, жилеты на них, ну я знаю, что оранжевые, но еще чумазее, чем они сами, и немедленно закуривают. Смотрят на меня. Я на них – свысока, буквально. Кашне поправляю – а оно у меня уже шелковое, я же старпом. «Здрасьте!» – говорю. Те в ответ кивают и молчат. «”Следопыт”! – вызывает меня кто-то в рацию. – Я “Кащей”, давай груз». «Вы “Кащеи”?» – спрашиваю у мужиков. Те дружно ржут: мол, те еще! Сгружаю ящики, они их в люк закидывают, ручками машут адье, в люк запрыгивают и – бульк! – нету их! Бл, кому я ящики-то отдал?! Э, а накладную подписать?! Алармирую оперативному: простите, мол, что мешаю вам там макеты корабликов по карте двигать, но у меня ящики забрал… э… наверное, «Кащей». Я так думаю. «Все нормально! – слышно, как жует колбасу оперативный. – “Кащей” получение груза подтвердил!» «А накладная?» – не успокаиваюсь я. «Да выкиньте ее», – разрешает оперативный. «Куда?!» «Да за борт, бл, куда же еще! “Следопыт”, отбой, следуйте по плану и не мешайте работать!»

Не, а чо вы ржете, вот ты мне скажи, Эдуард, нормально это? А что за взрывы были?

– А это, Женя, они вам курс всплытия своего воздухом показывали, чтоб вы не испугались, когда они вынырнут!

– Да пиздец – вот вообще ни разу не страшно было! Придумают же «Кащеи»! Вот за это вас нормальные моряки и не любят, понимаешь! «Ах, белый теплоход, бегущая вода, уносишь ты меня-а-а…»

И как будто мало было того, что и так уже хоть плачь, заморосил дождь.

* * *

– Капюшон, Егорка, – тронула его за плечо мама.

Да что уже мог бы исправить капюшон? Парада было