Голубь Святой Софии - Виктор Григорьевич Смирнов
Что тут началось! Каждый музей, каждый отдел отчаянно сражались за свои экспонаты, вспыхивали ссоры, разыгрывались настоящие драмы. Когда хранительнице книжных фондов сказали, что почти всю стотысячную библиотеку редких книг придется оставить, она разразилась бурными рыданиями. Та же судьба постигла уникальную археологическую коллекцию.
В первую очередь решили вывозить старое русское золото и ювелирные изделия из монастырских ризниц: знаменитые позолоченные кратиры работы Косты и Братилы, софийские сионы, поручи святого Варлаама Хутынского, усыпанный драгоценными камнями посох архимандрита Фотия, панагиары, потиры, дискосы и тысячи старинных монет. Под бдительным оком госкомиссии, специально прибывшей из Ленинграда, их укладывали в ящики со стружками, обернув бумагой. К каждому ящику прилагали опись с указанием веса драгметаллов.
Много хлопот было с живописной коллекцией. Со всеми предосторожностями вынимали из подрамников и накатывали на самодельные фанерные катушки холсты великих мастеров – Тропинина, Кипренского Брюллова, Левитана, Серова, Коровина, Врубеля. Из шести тысяч старинных икон пришлось отобрать только восемьсот досок, среди которых шедевры мирового уровня: «Богоматерь Знамение», «Николу» Алексы Петрова, «Бориса и Глеба на конях», «Битву новгородцев с суздальцами», «Молящихся новгородцев».
2.
5 июля первые два вагона отправились в город Киров, бывшую Вятку. Их сопровождал Богусевич, оставив вместо себя Бориса Константиновича Мантейфеля, который славился своей широчайшей эрудицией в самых разных отраслях музейного дела. Предки Мантейфеля были родом из Германии, и поэтому в числе других новгородских немцев он теперь состоял на особом учете в райотделе НКВД.
– Ну какой я немец, если по-немецки знаю только «гутен морген» да «ауфвидерзеен», – жаловался Борис Константинович Тамаре. – Предки мои еще при Елизавете Петровне в Россию перебрались. Все мужчины были военными, прадед при Бородине отличился. А главное, душа моя тут! Я каждую птичку новгородскую по голосу отличаю, каждую травинку узнаю, а мой любимый музыкальный инструмент – русская балалайка! Как только эвакуацию закончим, сразу попрошусь на фронт! Я ведь в Первую мировую взводом командовал, солдатского «Георгия» получил, так что винтовку в руках держать умею.
Каждый рабочий день теперь начинался с бурных споров музейщиков вокруг того, что увозить, а что оставить. Насмотревшись на эти страсти, к Мантейфелю однажды пришел пожилой музейный вахтер Терентьев и предложил закапывать в землю вычеркнутые из списка на эвакуацию экспонаты.
– Все лучше, чем немцу дарить, – убеждал он. – Да вы не беспокойтесь, работать буду аки тать в нощи, ни одна душа не узнает, где что спрячу. А как фашиста разобьем, все предъявлю в лучшем виде.
Получив согласие, Терентьев по ночам уносил на плечах тяжелые мешки с экспонатами и закапывал их где-то на территории детинца. (Вахтер Терентьев погибнет на фронте, а спрятанные им экспонаты так и не будут найдены.)
В разгар работ забил тревогу столяр Тичкин, занимавшийся изготовлением ящиков.
– Беда, Константиныч! – объявил он Мантейфелю. – Доски кончились!
– Да где ж я тебе их возьму? – охнул Мантейфель.
– Езжай на мебельный комбинат, там должны быть.
С мебельного комбината Мантейфель вернулся темнее тучи. Директор соглашался доски дать, но требовал заплатить наличными.
– Побойтесь Бога, – взмолился Мантейфель. – Откуда у нас наличные?!
Но сволочной директор стоял на своем, и расстроенный Мантейфель вернулся ни с чем. Ситуация осложнялась тем, что доски были нужны непременно сухие, в сырых ящиках экспонаты могли погибнуть.
Спасение пришло с неожиданной стороны, приняв облик заведующего складом местного рыбозавода.
– Берите у меня бочки из-под рыбы, – предложил он. – Только они того, с душком.
Бочки и впрямь издавали сильнейший запах, зато они были сухими и вполне герметичными. В них укладывали все подряд: «ювелирку», нумизматику, ткани, хрусталь, старинное оружие.
Не успели решить эту проблему, как возникла новая. Военные власти потребовали срочно замаскировать золотые купола Софии и Георгиевского собора Юрьева монастыря, служившие ориентирами для вражеской авиации. В противном случае пригрозили купола взорвать.
Когда Мантейфель собрал сотрудников и объявил им приказ военных, у многих сдали нервы. От безысходности и страха, в мыслях уже прощаясь с куполами, стали кричать друг на друга. Что делать, никто не знал, но потом родилась идея накрыть купол Софии серым чехлом из парусины. Сразу посыпались вопросы. Где взять ткань? Как набросить чехол на купол? А главное, кто его сошьет?
В наступившей тишине вдруг подала голос хранительница Софийского собора:
– Мы сошьем!
– Кто это мы? – недоверчиво спросил Мантейфель.
– Смотрительницы собора. Дело-то богоугодное, а мы люди верующие.
Через пару дней Тамара забежала в Софию посмотреть, как идет работа. В узкие окна собора проливался солнечный свет. Семь пожилых женщин в черных платьях сидели на каменном полу, держа в руках толстые шнуры и большие иглы, которыми они сшивали парусиновые полотнища. Руки у них были изранены, кровь капала на чехол вместе со слезами женщин. Но, глядя на их сосредоточенные лица, Тамара отчего-то внутренне успокоилась.
Когда чехол был готов, стали думать, как набросить его на купол. Строить леса было уже поздно, решили обойтись передвижными мостками. Боявшаяся высоты Тамара с замиранием сердца смотрела, как откомандированные в распоряжение музея красноармейцы карабкались на пятидесятиметровую высоту, таща за собой громадный чехол и мотки веревок.
Позолоченные купола Георгиевского собора Юрьева монастыря решили просто покрасить серой краской. К счастью, нашлись маляры, согласившиеся работать на головокружительной высоте.
Купола были спасены, теперь можно было выдохнуть. Но как изменился город! Он сам стал серым, как эти купола.
15 июля отправили в Киров вторую партию груза, и сразу стали собирать третью. По домам уже не расходились, работали день и ночь под завывания сирен и свист бомб. Мужчин осталось совсем мало, у пожилых женщин быстро кончались силы, основная нагрузка легла на плечи молодых сотрудниц. Складывали в ящики богослужебные книги в серебряных, вызолоченных, резных, литых, узорчатых окладах, украшенные драгоценными камнями и жемчугом. Поднять такой ящик и втащить на грузовик удавалось только вчетвером. Еще тяжелее были сейфы с особо ценными экспонатами.
Тамара к концу дня изматывалась так, что у нее темнело в глазах. Все это время бок о бок с ней работал Василий Пономарев. В армию его не призвали то ли по здоровью, то ли из-за судимости.
– Ты бы так не надрывалась, – как-то раз сказал он Тамаре, перехватывая у нее пудовое Евангелие. – Тебе еще детей рожать.
Помолчал и вдруг добавил:
– Жаль вот только, что не от меня.
И в
Ознакомительная версия. Доступно 15 из 73 стр.