#PortoMyLove - Дмитрий Беркут
Я совершенно не понимаю постоянную работу, как концепцию. Ту, нелюбимую работу, которая сама по себе не приносит удовольствия. То есть ты десятилетиями ходишь туда, но зачем? Чтобы раз в месяц получать зарплату, а потом тратить ее на вещи? Но ведь уже через год-другой у тебя есть всё необходимое и процесс теряет былую остроту, а шоппинг превращается в навязчивую идею. Про еду мы не говорим, – чтобы быть сытым, нет необходимости встраиваться в систему и работать изо дня в день. Сейчас же, в моём случае, простой, неквалифицированный труд воспринимался в ином качестве. Не скажу, что эта деятельность была мне по нраву, но она стала ключиком к системе, в которой мне было уютно. Связующим звеном между мной и людьми, отдавшими этой работе большую часть своей жизни.
Мигел с Руем организовали мне отдельное жильё – трёхкомнатную квартиру. Было очень непривычно, да и совершенно ни к чему так много места одному. Но у них имелся только такой вариант, к тому же за небольшие деньги, которые вычитались из моей зарплаты. И я был практически счастлив, так как получил то, о чём думал всё последнее время – свой дом. Квартира занимала целый стояк в четырехэтажном доме – по комнате на этаже. А на верхнем – кухня с камином. Ещё одна особенность была в том, что ввиду гористой местности улицы шли серпантином, и в мой дом можно было войти через первый этаж, а выйти – через четвёртый, с обратной стороны дома, – на улицу, расположенную выше. Вечерами я сидел на кухне, на маленьком стульчике возле камина, и попивал терпкий тинту. Иногда выходил со стаканом в руках на верхнюю улицу покурить.
Все жители нашей улочки, так или иначе, приходились Мигелу родственниками. Он был главой семьи, словно крёстный отец в небольшой диаспоре, – от прабабушек, греющихся на солнышке, сидя на своих балкончиках – до пацанья в количестве не менее двух футбольных команд, дико орущих весь световой день под окнами.
Семья любила меня и возилась словно с ребёнком, взятым из интерната. Каждый норовил научить каким-то португальским словам, которых я ещё не знал. И нецензурным, конечно же, в первую очередь. Я снова учился говорить, как в раннем детстве, не переводя услышанное на свой материнский язык, а принимая так как есть, образами, облачёнными в новые слова.
Родной язык, попадая в другую страну, под воздействием свежих образов, постепенно подавляется. Начинается всё на уровне мыслей. Поначалу кажется, что некоторые слова ты раньше где-то уже слышал. К тому же ты понимаешь их чутьём, в контексте ситуации. Каждый раз, отмечая про себя знакомо звучащее слово и в конце концов осознавая, что оно означает именно то, о чём ты подумал, ты намертво его запоминаешь. Затем обнаруживаешь, что новые слова гораздо удобнее – не зря же ими пользуются все вокруг. И начинаешь в своём уме, всегда выбирающем более лёгкие пути, использовать новые инструменты – думать образами и словами нового языка. Из головы окончательно вытесняются старые термины, ненавязчиво подменяясь теми, которые используют люди, населяющие данную местность. Заканчивается всё тем, что тебе снятся сны с персонажами, которые общаются на новом языке. Просыпаясь, ты пытаешься вспомнить и описать их, но старый язык теперь уже явно не подходит и корректен не более, чем переводы японских хайку.
Возвращаясь в Португалию через пятнадцать лет, я отчётливо понимал, чем был уникален мой предыдущий опыт – полным погружением в языковую среду на относительно длительный срок. В то время интернет только начинал развиваться, и я ещё даже не представлял, что это такое. А мобильная связь была достаточно дорога, чтобы я смог часто общаться на русском. Поэтому я слышал вокруг себя исключительно португальскую речь. Говорил и даже думал только по-португальски. Сейчас же, подавляющую часть времени находясь в пространстве интернета, я замечаю, что моя интеграция начала проходить гораздо сложнее. Тот язык, на котором я уже вполне прилично изъяснялся, с годами стал заметно беднее, а потом и вовсе ушел. Язык – живая субстанция, которой необходима постоянная подпитка, как минимум в виде ежедневных разговоров. Иначе он умирает. В этом и заключается самая большая иллюзия при изучении иностранного языка – его невозможно выучить раз и навсегда. Это процесс, которым ты занят в течении всей своей жизни.
Лопата
– Ты отлично!? – не то спросил, не то утвердил Мигел, когда я вошел в сортировочный цех, – Тажь-бо-па-кораль4?!
– Туду-бень5! – бодро ответил я, – О, Мигел, что такое «па»? У кей ишту6?
Мигел засмеялся, обнажив белоснежные зубы
– Значит в смысл слова «кораль» тебя уже посвятили, – он развернулся и показал на совковую лопату, стоящую в углу цеха, – Па, – это лопата.
– А причём тут лопата? – искренне удивился я.
Незаметно вошедшие в помещение Руй и дед Жайме дружно загоготали.
– Кабеса-вазия-э-офисина-ду-диабу7, – проскрипел дед Жайме, и подойдя ко мне потрепал своей морщинистой рукой по голове.
Мигел по-отечески улыбнулся и махнул рукой в сторону конвейера
– Потихоньку, Димеш, всему своё время. И ты когда работаешь, не молчи – побольше разговаривай с людьми. Персебеш8?
Он позвал Руя и они, перекинувшись парой фраз, оставили меня на попечение деду Жайме, убежав куда-то по своим делам.
Сегодня мы сортировали яблоки. Я подтаскивал ящик и высыпал содержимое в начало конвейерной дорожки, состоящей из меховых валиков. Яблоки катились по крутящимся валикам и падали уже до блеска отполированными в желобок на конце конвейера. Те, что полегче, проскакивали желоб и падали чуть дальше, прямо в большой чан для некондиции, а которые тяжелее – не докатываясь, соскакивали с дорожки в специальные отводы ещё по пути к желобку. Вот и раскрылась детская тайна блестящих яблок, которые якобы натирают воском, чтобы придать им более товарный вид. Такими они становятся именно на сортировке, прокатываясь по меховому конвейеру. Дед Жайме собирал некондицию в одно место, а готовые сверкающие яблоки одинакового размера и идеально-круглой формы, в специальные небольшие ящички для готовой продукции. Затем, когда ящиков набирался целый поддон, мы взвешивали их, и степлером пришпиливали на каждый ярлык – ротуш – с названием сорта и весом ящика. Некондицию грузили на трактор и отвозили большую часть на ферму свиньям, а то, что оставалось – на перегной для удобрения тех же яблоневых садов. Жайме мне нравился. За короткое время мы отлично сработались и часами могли заниматься каким-то делом, не произнося при этом не единого слова. Это, конечно, никоим образом не пополняло мой словарный запас, но все же было удивительным опытом невербального общения. Вообще-то, мы даже не пытались общаться, – он заранее понимал всё что я хочу и предупреждал каждое мое действие. А я старался вести себя так же по отношению к нему. И лишь когда работа заканчивалась, щуплый с виду, но не по возрасту крепкий дед, почему-то усмехаясь в свои пышные усы, хрипло выдавливал из себя одно лишь слово: «Вамуш», что понималось мною примерно, как: «Работа закончена, парень, на сегодня с нас довольно, пойдём-ка, выпьем по бутылочке пивка». Слово это, «вамуш», от всего предшествующего ему длительного молчания, сказанное с теплотой и зачастую сопровождаемое отеческим похлопыванием его морщинистой рукой по моему плечу, становилось той самой песчинкой чистого золота, вымытой из тонн ежедневного шлака, которую я бережно принимал и прятал где-то внутри себя, как неизменную ценность, маленькую инвестицию не подверженную инфляции. И мы шли по вечерней улочке, по пути домой заходя в бар к Антонио,
Ознакомительная версия. Доступно 7 из 36 стр.