Иван Кратт - Остров Баранова

Не давая возразить удивленному охотнику, он ушел вслед за хоругвями.

Парадный ужин и бал начались только в десять часов вечера. Почетные гости были приглашены в дом правителя, где Лещинский уже закончил приготовления. Нанкок снова нацепил свою медаль, но был крайне обескуражен. Пыжиться перед другими стало нечем. С полдесятка окрестных тойонов, вызванных Барановым на торжество, получили такие же отличия.

Вместе с моряками явился и странного вида маленький, круглый, пожилой уже человек в кургузом, осыпанном табачной пылью зеленом сюртуке. Это был доктор Круль, лекарь одного из кораблей Компании, выкинутый капитаном на один из островов за постоянные ссоры, как «лицо не терпимое на судне». Его подобрал фрегат «Святитель Николай», и он плыл на нем простым пассажиром, надоедая экипажу бесконечными планами покорения Индии, Китая, Японии, — всех стран, мимо которых проходил фрегат.

— Доктор медицины и натуральный история, — поспешил отрекомендоваться он Луке, стоявшему в новом, не по росту, камзоле у дверей зала.

Протерев очки и заметив ошибку, бывший лекарь снисходительно потрепал Луку по плечу и уже на ходу спросил:

— Господин Баранов здесь, там?

Не выслушав ответа, он так же стремительно ринулся дальше.

Баранов стоял у камина и сам принимал гостей. Всегдашний кафтан был заменен мундиром, новый орден и золотая медаль на Владимирской ленте украшали грудь правителя. Без парика, с пучком белых волос на висках, большеголовый и плотный, он сегодня казался особенно представительным. Приветливо и дружелюбно встречал он гостей, пытливо разглядывая каждого своими все еще ясными, светлыми, словно к ним не притронулась старость, глазами.

По бокам правителя, на скамейках и чурбанах — нехватало стульев — сидели в сюртуках и фраках его ветераны: Афонин, Филатыч, шкипер с «Амура», корабельщик, высокий немой старик — знаменитый ловец бобров. Кусков и Павел еще не появлялись, оба проверяли посты. На ночь ворота крепости закрыли, негласно усилили караул.

Многие из присутствующих ждали приглашения на сегодняшний вечер как особой чести и держались принужденно и неуклюже в своей неудобной парадной одежде. Сидели, выложив на колени красные огрубелые руки, молчали.

Говорил один Ананий. Монах покойно расположился рядом с правителем в единственном кресле, рассуждал о войне на континенте, о Наполеоне, будоражившем Европу, о роли России в мировой политике.

— Государь император во многом на нас полагается. Новое отечество наше в мире с соседями жить должно...

Кулик и Наташа вошли последними. Яркий огонь камина, свечи в медных шандалах, зажженные по углам, шкаф с книгами, золотые рамы картин, статуи еще сильнее поразили девушку, чем обстановка церкви. Такое великолепие среди пустынных гор и лесов подавляло ее и вместе с тем волновало ожиданием чего-то еще более чудесного.

Прямая, сосредоточенная, с приподнятыми слегка бровями, вошла девушка за отцом в освещенный зал. Все взгляды сразу обратились на Кулика и Наташу. Женщины, сидевшие отдельно в углу, тихонько зашушукались, кто-то фыркнул. Должно быть забавным показалось самодельное платье Наташи, с карманами алого бархата, похожее на мешок.

Но отец и дочь не заметили этого. Навстречу им, бесшумно ступая подошвами мягких сапог, шел правитель, радушно протянул обоим руки, повел к очагу. Смех умолк, завистливо притихли женщины.

Баранов хлопнул в ладоши, и сразу же в соседней комнате заиграл оркестр. Мальчики-креолы, те, что пели в церкви, обучались и музыке. Учил один из охотников, бывший крепостной, служивший когда-то музыкантом в оркестре своего барина. Трубы и два кларнета были куплены у английского шкипера, заходившего в Ново-Архангельск. Тогда же приобрел Баранов большой глобус, карту земного шара, грифельную доску. Здание школы еще достраивалось, но хозяин колоний приказал набирать учеников.

— Отцы пусть церковному наставляют, а мне потребно образование умов, — ответил он коротко на осторожный намек Лещинского по поводу новых осложнений с архимандритом.

Баранов уже знал о доносе Анания, но никому не обмолвился ни звуком. Даже Павлу не сказал. Лишь оставшись один, ночью записал у себя в дневнике: «Спокойствие колоний будет зависеть от того влияния, кое успеет приобресть главный правитель. Особливо от его уменья и, в случае надобности, с твердостью, а паче с благоразумной осторожностью поддерживать свои требования и права...» Баранов знал и о попытке миссионера созвать индейцев в крепость без разрешения правителя. Он тоже ничего не сказал, но сегодняшним приказом открыть ворота подтверждал еще раз, что только он может здесь отдавать команду.

Оркестр был неожиданностью для большинства гостей. Мальчики разучивали марш и песню в одной из горниц большого дома, и мало кто мог догадаться о приготовлениях. Сквозь толстые стены звуки не проникали. Баранов присутствовал на всех репетициях, подходил к каждому из молодых музыкантов, прислушивался к его игре. Он во всем хотел тщательности исполнения.

Гости задвигали скамейками, поднялись с мест. Нанкок уронил трубку, два других князька шарахнулись к двери. Только когда первое изумление прошло, а мальчики продолжали играть, довольная улыбка появилась на лицах: с почетом принимал Баранов! Даже офицеры с корабля, стоявшие обособленной группой, невольно переглянулись. Мичман Рагозин перестал критиковать присутствующих.

— Америка! — сказал он, подмигивая гардемарину и доктору. — Контрданс, пожалуй, начнут!

Офицеры фрегата появились на бал почти в полном составе. После случая в церкви флотские с большим любопытством приняли приглашение правителя, тем более, что капитан-лейтенант не мог простить Баранову полученного афронта и сам не явился. Офицеры ходили по комнатам, разглядывали шкафы с книгами, картины, вежливо извинились перед Серафимой, когда та решительно загородила дверь в свою горенку, отвечали на поклоны присутствующих. Старший офицер, высокий сухощавый моряк, заменивший на балу командира корабля, как и большинство офицеров фрегата, не разделял пренебрежительного отношения к колонистам и высоко ставил предприимчивость и ум Баранова.

Зато мичман Рагозин держал себя вызывающе. Правда, за спиной остальных. Каждую минуту мичман подносил лорнет к своим темным, продолговатым глазам, разглядывая всех в упор, делал замечания, принудил Луку хлебнуть кипящего пунша. Пять тысяч крепостных душ приучили его не церемониться.

Его злило спокойное, властное поведение Баранова. Еще днем мичману захотелось «осадить» правителя, о котором ходило столько легенд, дать почувствовать свое превосходство дворянина и офицера линейного корабля. Он подошел к правителю, распоряжавшемуся на пристани, вскинул к переносице лорнет, небрежно козырнул.