Иван Кратт - Остров Баранова

Потом явился Ананий. Мягкой, неслышной поступью вошел он в горницу, перекрестил стоявшую у порога Серафиму, Лещинского, неторопливо приблизился к кровати.

— Много слышал. Много... — сказал он, остро, с любопытством разглядывая приподнявшегося Павла. — Еще в Санкт-Петербурге, от самого господина Строганова, покровителя... Рад узнать вас, сударь мой.

Он расправил рясу, сел на кровать, не спеша заговорил о столичных знакомых, у которых бывал и крестник правителя, о переезде сюда, посочувствовал скитаниям Павла и ни слова не обронил ни о делах колонии, миссии, ни о Баранове. Да и говорил он не как с больным и совсем не как священнослужитель. Лишь уходя, добродушно благословил юношу пухлыми, рыжими пальцами.

— Отважных хранит господь... — сказал он, подвязывая цепочку креста. — Форту хозяин нужен!

Павел с удивлением слушал речи архимандрита. Впервые он видел образованного, начитанного российского монаха, посещавшего просвещеннейших людей столицы. От слабости и жара кружилась голова, но юноша чувствовал, что он не бредит, что, кроме лесов и ущелий, пиратов и индейцев, есть города и книги, мысли и несбывшиеся мечтания...

Жар усиливался. Павел опять потерял сознание, Серафима больше не отходила от его кровати. Она не сомкнула глаз ни на одну минуту, сидела не шевелясь. Лишь изредка вставала, чтобы переменить полотенце на воспаленном лбу больного или поправить трещавший фитиль лампады.

Гремел за стенами шторм, билось о камни неспокойное море, выли у палисада сторожевые псы. Медленно и тревожно тянулась ночь.

Штормовые ветры продолжались до середины лета. Потом неожиданно наступила тихая погода, и в первый же день странное явление, еще не виданное в этих местах, поразило жителей Ново-Архангельска. Весь берег, от пролива Хуцноу до крайних, чуть заметных на горизонте скал, казался залитым кровью. Множество раков, выкинутых бурей и подземными толчками, гибло на воздухе, окрашивая песок и камни своим предсмертным цветом.

Землетрясение прошло по дну океана, вдоль северной гряды островов. Вулканы св. Ильи, Доброй Погоды, Эчком много лет уже не действовали, плотная лава, серая пемза покрылись саженной корой льда. Следы прежних извержений виднелись повсюду, но кратеры гор потухли давно и, как видно, навсегда.

Среди мертвых раков встречалась крупная и мелкая рыба, водоросли, чудища морских глубин. С корзинами, ведрами из корья и кожи, просто с ременными низками колонисты бросились собирать нежданный дар. Треска в засольных ямах кончилась еще к началу лета, население форта опять перебивалось ракушками, прошлогодней ягодой, собираемой по болотистым низинам.

Со дня возвращения Павла прошло около месяца, юноша почти совсем выздоровел. Рана зарубцевалась, не так мучил кашель. От медвежьего сала, припасенного Серафимой, от покоя и крепкого морского ветра заживали верхушки легких. Он вставал так же, как и при Баранове, в семь часов утра, шел на пристань, потом к узкому мысу, где была поставлена литейня.

С приездом Павла корабельщик снова возобновил работу. Мастер приободрился, стучал деревянным обушком по шпангоутам, обшивке, проверял лес для мачт. О нападении индейцев и пожаре судна вспоминать не любил. В ту проклятую ночь сгорели заготовленные для нового корабля две бухты каната, и это несчастье старик считал своей оплошностью.

Корабль вырастал на стапелях, пузатый и пока неуклюжий, но строители уже видели, что спущенный в море, с полной оснасткой бриг вызовет одобрение любого знатока. Это был первенец, построенный своими руками на новой родине!

Павел проводил на верфи половину дня.

С литьем тоже дела налаживались. В литейной орудовал старик Афонин, подобравший индейскую девочку. Когда-то очень давно пришлось ему зимовать на Урале, на одном из заводов Демидовых. В огромной каменной печи плавили руду, и Афонин с полдесятком таких же парней направляли кипевший металл в приготовленные формы. После тяжкого дня парни сразу валились спать, а востроносый, в чужом полушубке Афонин пробирался в соседний сарай, где беглый монах и двое подручных месили на завтра формовочную глину.

Топилась печь, коптили лучины, длинная тень монаха металась по полу и стенам. Афонин садился на еловый обрубок и, словно нахохлившийся воробей, следил за искусными движениями бывшего соловецкого дьякона. Афонин мог так сидеть всю ночь. Нравились ему и сырая формовочная и обожженные красные человечки, которых для шутки лепил расстрига.

Однажды монах смастерил глиняную модель монастыря с церквями, оградой, а пушки и колокола были им же отлиты из меди. В другой раз подручные показали парню большой ком глины, прикрытый мешковиной. Изумленный литейщик увидел знакомые черты хозяйского лица, намеченные скупо, но сильно и резко. Будто монах хотел вылепить одну жестокость.

Весной соловецкий дьякон утопился, Афонин побрел в Охотск. С той поры сменилось много лет, много растаяло снегов...

Старик взялся отлить две каронады и главный колокол для новой церкви.

Давнишний литейщик и китобой сам топтал тонкими, в синих прожилках, ногами глину, сушил песок, сколачивал тяжеленные плахи для форм. Все дни проводил здесь, домой наведывался редко, а последнее время решил и ночевать на работе.

Уналашку он тоже забрал сюда. После стычки с Гедеоном старик не решался оставлять ее одну в казарме. И девочка всякий раз жалась к нему, если он собирался куда-нибудь уходить.

Девочка была его единственной помощницей. Темнолицая, проворная, как хорек, подкидывала она в огонь сучья, выгребала золу. Труд и привычка множества поколений сказывались в ее быстрых, неустанных движениях, покорной непоседливости маленькой рабыни. Радость быть здесь, близко к лесу, усиливала ее старание. Она чувствовала себя почти счастливой. Дым горевших веток, закопченные бревна напоминали ей хижину-барабору ее отца. Таская сучья, Уналашка хлопала себя по надутым щекам, тихонько смеялась.

Баранов приказал поставить литейню за палисадом, у края лесной прогалины. Отсюда недалеко было ходить за рудой в один из каньонов и безопасней на случай пожара. Индейские женщины носили куски породы в травяных корзинах, таскали уголья. Два креола жгли толстые еловые стволы.

Павел по-настоящему стал хозяином форта. К власти он не стремился, попросту не задумывался над этим. Но ненасытность молодого, выздоравливающего тела требовала деятельности. Лещинский хранил ключи, принимал вечерний и утренний рапорты по крепости. Но русские охотники и туземцы обращались за всеми нуждами к Павлу.