Переодетым в Лхасу. Секретная экспедиция - Уильям М. Макговерн

разговор происходил почти всецело между премьером, ленчен и мною. В молчании двух министров я чувствовал недружелюбие; ленчен говорил очень сдержанно и вежливо, хотя его явно расстроили те хлопоты, которые я причинил правительству. Он — мягкий, застенчивый человек, более похожий на отшельника, чем на официальное лицо, занимающее одну из первых государственных должностей в стране. Его политика — нерешительная и компромиссная; намерения его обыкновенно прекрасны, но он боится их выполнить; малейший признак оппозиции пугает его; в нем нет той смелости, которая придает такое обаяние Царонгу. Он сказал мне, что кашак находится в затруднительном положении, не зная, как со мной поступить; он-де и его коллеги относятся к иностранцам без предрассудков, но в виду того, что национальное собрание в свое время решительно отклонило просьбу, его члены наверно возмутятся моим прибытием. «Но, — прибавил ленчен, — раз вы уже здесь, меня убедили (я понял, что речь идет о Царонге) разрешить вам пробыть в Лхассе еще некоторое время». После этого он мне рекомендовал не показываться публично и тщательно скрываться, во избежание возмущения масс.

Цонгду или национальное собрание, говоря теоретически, представляет собою высший законодательный орган Тибета. Существует, собственно говоря, два собрания: большое, состоящее из представителей всех монастырей страны, выступающее активно лишь в исторические моменты, и малое, обычно подразумеваемое под именем Цонгду, состоящее из двадцати с чем-то лиц, в числе которых главную роль играют представители трех больших монастырей — Брибун, Сера и Ганден; царские монастыри и высшая знать Лхассы также имеют своих представителей в Цонгду.

Крестьяне, мелкие землевладельцы и остальные монастыри Тибета не пользуются правом голоса в государственных делах. Министры (шапэ) не допускаются на заседания Цонгду, но им разрешается следить за последними из маленькой, примыкающей к зале заседаний комнаты, откуда все слышно.

Через три дня после приема кабинетом министров я в первый раз увидел далай-ламу. Боязнь возбудить против себя агитацию не позволяла ему принять меня публично, но его любопытство было возбуждено, и он дал мне тайную аудиенцию, настолько тайную, что ни Сонам, ни мои слуги ничего о ней не знали.

Вечером ко мне явился посланный и пригласил меня следовать за ним в кашак; повернув за угол, он однако пошел по направлению к дворцу. Было темно, и я плохо ориентировался; добравшись до деревни, у подножия холма мы вошли через боковую калитку в священную ограду. Потала на расстоянии имеет вид монолитного здания, на самом же деле она состоит из конгломерата строений и флигелей, в которых помещаются резиденции должностных лиц, гробницы, храмы, часовни, залы для парадных приемов и проч.; в одном из флигелей размещена подготовительная школа чиновников.

Мы взобрались по холму до основания большого красного дворца, составляющего центральный массив. Он включает в себе важнейшие часовни и приемные, а также аппартамеиты самого далай-ламы. Войдя в красный дворец и пройдя длинный коридор, мы добрались, спотыкаясь, по нескончаемым крутым лестницам до маленькой комнаты, чуть не под самой крышей. Здесь мой провожатый внезапно меня покинул. Сначала мне показалось, что я остался совершенно один, но, всмотревшись в полумрак, я увидал спокойную фигуру самого далай-ламы, сидевшего в характерной позе.

Беседа «с живым богом Тибета» продолжалась целый час. Хотя она касалась только общих вопросов, мне пришлось дать обещание сохранить ее в тайне. Далай-лама опасался, повидимому, каких-либо неприятностей. Впоследствии, в критический момент, он отрицал свое свидание со мной; от меня он потребовал того же. Поэтому, не касаясь разговора, расскажу только об общем своем впечатлении от него.

Далай-лама небольшого роста; его телосложение более стройное, лицо более удлиненно-овальное, чем обычно у тибетца. Перенесенная в детстве оспа оставила на его лице мало заметные следы. Голова его обрита, как подобает священнику, но он носит длинные, закрученные и нафабренные усы, чему научился в Индии. Это — человек, который привык к тому, чтобы на него смотрели как на бога — он и сам твердо убежден в своем богоподобии — но при этом во всем его поведении сквозит большое спокойствие, даже скромность. Он не обладает той хрупкой, полумистической наружностью, которой отличается таши-лама, виденный мною в Шигацзе; он скорее светский человек, внимательный наблюдатель человеческой природы, умеющий сопоставлять факты и предусматривать их последствия. Его личная жизнь выше всяких подозрений: он непреклонен в своем безбрачии и воздержании от вина и табака; пища его проста, обычная одежда еле отличима от одежды обыкновенного монаха. Он предпочитает местопребывание в своей загородной вилле «Норбу-линг» жизни в Потале, сопряженной с помпой и церемониалом. Однако дела мира сего ему далеко не безразличны. Он честолюбив и с холодной расчетливостью неуклонно занимается объединением своей власти и ослаблением оппозиции. В молодости пылкий нрав часто доводил его до необдуманных и неразумных поступков, но испытания и невзгоды ссылки и свержения с престола научили его осторожности, доведенной до настоящего мастерства. Он боится политических новшеств, не зная, каковы будут их результаты. Ум его не всеобъемлющ, тонкости метафизики и богословия он предоставляет другим. Он одарен остроумием и прозорливостью, а главное — большим уменьем выбирать себе помощников. В этом отношении передача задачи реорганизации государственного управления в руки Царонг-шапэ была особенно удачным шагом.

Как известно, трон далай-ламы не наследственный; верховный вождь — первосвященник — избирается, но не волей народа; система избрания — единственная в мире. По представлению, далай-лама — воплощение божества и в то же время перевоплощение самого себя.

В срок от нескольких месяцев до двух лет после смерти первосвященника высший совет монахов объявляет народу о нахождении нового далай-ламы. Этот новый далай-лама может быть младенцем нескольких недель от роду или ребенком не старше двух лет, но во всяком случае он должен быть рожден после смерти последнего далай-ламы, душа которого, как предполагается, переселяется в тело младенца. Бывали случаи, когда первосвященник перед смертью давал своим советникам указания относительно семьи, в которой родится тот ребенок, которому суждено быть далай-ламой. Такие указания упрощали, конечно, дело; когда их нет или когда возникают разногласия, то прибегают к гаданию или жребию. Таким же способом избираются и игумены важнейших монастырей Монголии и Тибета. Эти ламы избираются в установленном порядке и часто достигают преклонного возраста. Далай-ламы в этом отношении до сих пор были менее счастливы.

Первые четыре первосвященника были вождями исключительно духовными и не имели политического значения, — следовательно, и пользовались нормальным сроком жизни. Представителю пятого воплощения удалось с помощью монголов сделаться и политическим вождем. С этого времени судьбы дальнейших воплощений стали неразрывно связаны с политическими