Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

Она задержала на мне взгляд. Я попрощался и открыл дверь в коридор.

— До завтра, Максим, — сказала она мне вслед. Льда в её голосе уже не было.

Через двадцать шагов под жёлтыми лампами я переступил раму витрины и вернулся в магазин. Пахло старой «Бирюсой» и пылью.

Телефон на стойке всё ещё снимал. Я остановил запись и промотал её назад. Коридора на ней не было, только витрина: тёмное стекло, подсвечники, пыльный самовар. Вот я перешагиваю раму, подхожу к стеклу и пропадаю в нём. Тридцать пять минут витрина стоит без меня, только в углу экрана бежит счётчик. Потом я так же выхожу из стекла и иду к стойке, прямо на камеру.

Я отмотал запись к тому месту, где пропадаю в стекле, и стал листать её покадрово. На одном кадре я заношу ногу у самого стекла, а на следующем меня уже нет, хотя счётчик в углу идёт ровно, без скачка. Середины у этого шага не было.

По спине пробежал холодок — тот самый, который я пятнадцать лет ловлю, когда переворачиваю вещь донцем вверх и нахожу клеймо.

Положив телефон, я оглядел магазин: стойку, полки с чужим хрусталём, витрину с пыльным самоваром. Возьму Молоток — торги встанут прямо здесь, за этим стеклом, и не на тридцать ночей, а до следующего ноября. Сюда понесут вещи, сюда придут за ними те, в чьих руках им самое место, как этой ночью старик за своим голосом, и под каждым заключением будет стоять моя фамилия.

Потом я посмотрел на свою правую руку. Сегодня я её первым не протянул Гладких. Будет на чёрном табло и фамилия Беляев, и пусть у Гладких глаза сами за неё цепляются. А там она встанет и выше «Ладьи», и Молоток из футляра возьму я.

Лариса открыла магазин своим ключом ровно в девять. Первое ноября, воскресенье. Но воскресений у Ларисы не бывает: у неё бывают дни с выручкой и дни без. Она вошла, стряхнула с воротника морось и посмотрела на меня, на стойку и на калькулятор, будто он за ночь мог наделать долгов.

— Акт. — Она протянула руку за ручкой.

Я положил акт на стойку, а ручку не дал.

— Сначала прочитай, — попросил я.

Я ни разу не просил её читать акт. Акты она складывала в синюю папку не глядя. Папка давно не закрывалась и держалась на аптечной резинке. Только зарок теперь был мой: что проступило под строкой, другая сторона читает до подписи.

— Что ты натворил? — Лариса подняла на меня глаза поверх очков.

— Там всё написано. — Я указал на акт.

Она вздохнула так, как вздыхают на кассе, когда стоящий впереди достаёт кошелёк с мелочью, и начала читать. Прочитала строку про оборудование — кивнула. Про запасы — тоже. На строке «Лампу в витрине не выключил, хотя Лариса просила» хмыкнула. Дочитала до «Позавчера пнул холодильник по левой стенке. Вмятину внизу оставил я», молча положила акт, ушла в подсобку и присела перед «Бирюсой» на корточки. Потрогала вмятину пальцем с дорогим маникюром, вернулась и взяла акт снова.

«Пачку „Юбилейного“ из шкафа Ларисы съел я. Не мыши. Мышей у нас нет».

Лариса издала звук, будто в ней что-то лопнуло. Ещё один. А потом захохотала до слёз, согнувшись над стойкой и колотя ладонью по акту.

— Мышей… — выговорила она. — У нас… нет!

И икнула.

— Нет, — подтвердил я. — Три дня ты на них грешила, а они ни при чём. Нехорошо получилось. Мне перед ними стыдно.

— Пять лет… — Лариса замахала на меня рукой и снова икнула. — Пять лет пишешь «оборудование без повреждений». А тут сознался. Во всём. Даже в печенье!

— Особенно в печенье, — согласился я.

Пока она икала, я радовался, что ночью её здесь не было. Строки эти проступили сами, моим почерком. Пусть думает, что у приёмщика в три часа ночи проснулась совесть.

Лариса налила воды из чайника, выпила залпом и задержала дыхание. Не помогло.

— Лампу прощаю, — проворчала она. — Вмятину тоже: «Бирюса» после неё тише гудит, я заметила. А «Юбилейное»…

Она полезла в сумку, достала кошелёк, а из кошелька чек, сложенный вчетверо. Лариса хранит чеки, как другие хранят письма от первой любви.

— «Монетка», четверг, — прочитала она. — Сто двенадцать рублей. Вычту.

— Из зарплаты? — переспросил я.

— Из совести, — бросила Лариса. — Но через зарплату.

Она расписалась, я расписался. В папку акт на этот раз не попал: Лариса сунула его в сумку.

— Дома перечитаю. — Лариса снова икнула.

* * *

На остановке я зачем-то пересчитал деньги, как будто за ночь их могло стать больше. Не стало. Две тысячи восемьсот двадцать рублей в правом кармане, ноль в левом. К десятому ноября хозяйке нужно восемнадцать тысяч, а её племянник из Серова, судя по последнему звонку, уже примерял мой диван. Зуб ныл ровно, как жилец, который не платит и съезжать не думает. Жизнь была та же, что вчера утром: комната, долг, зуб.

Только вчера утром ночь была для меня просто сменой. А теперь у неё был жёлтый коридор за витриной и счёт у меня перед глазами. Двадцать одно очко, следующая ступень — на сорока. Всю дорогу в маршрутке я смотрел на это «на 40». В детстве так разглядывал ещё не распакованную жвачку «Турбо». Какая машина окажется на вкладыше?

Дома я упал на диван и проспал до вечера без снов. Даже зуб, кажется, спал.

* * *

Лариса позвонила в семь, когда я варил пельмени.

— Спишь? — Она даже не поздоровалась.

— Уже нет, — отозвался я.

— Тогда слушай, — продолжила она. — Днём приходил один из «Ладьи». Молодой. Кирилл Лаврентьев, визитку оставил. Костюм как влитой, а говорит, будто рекламу читает.

Я выключил газ под пельменями: «Ладья» — наутро после вчерашнего.

— Какую рекламу? — насторожился я.

— «Мы заходим в локацию». Это он про Уралмаш. «Оптимизация ассортимента». Это он про мой магазин, — сказала Лариса.

Я хмыкнул. Уралмаш, конечно, много чем бывал: соцгородом, заводом, районом, словом из новостей девяностых. Локацией он не бывал ни разу.

— И что он у тебя оптимизировал? — спросил я.

— Всё старьё, — ответила Лариса. — Оптом, не глядя. Хрусталь, сервиз «Мадонна», книги,