Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный
— Пашнин, — сказал он. — Виктор Семёнович. Вы вчера Шумилову сказали двадцать два — и вышло двадцать два. Я на этом полу тридцать лет стою, такого не видел.
— Повезло с покупателем, — отговорился я.
— Может, и повезло. — Он прищурился. — У меня к вам дело. Продаю мелочь. Свою, мимо Дома: наши скажут «отдай тому, кто больше даст», и я, пожалуй, отдам — сорок тысяч на дороге не валяются. Только жена бы не одобрила. Посоветуете?
Он развернул на ладони портновскую ленту. Старую, клеёнчатую, жёлтую, с цифрами, стёртыми на первых двадцати сантиметрах до белого. Над ней висела плашка.
Предмет: портновская лента.
Свойства предмета
Что делает: по её мерке вещь садится с первой примерки.
Зарок: шить по этой мерке только своими руками.
Вторая цена: 5 очков.
И ниже строка, которую в этом зале видел я один: «Именной курс: 18 очков».
— Жена шила. — Пашнин тронул лацкан. — Этот пиджак — её, семьдесят девятый год. Я не шью. Лежит без дела.
Покупателей было двое. Перекупщик из Трёх полос давал сорок тысяч. Женщина лет сорока пяти в вязаном берете давала двадцать пять.
— Больше нет, я в ателье на Победы работаю, не на рынке, — объяснила она.
— Сорок против двадцати пяти, — напомнил Пашнин. — Сорок — тоже деньги. Что скажете?
— Дайте им подержать, — предложил я. — Обоим.
Помощник в чёрном кивнул. Перекупщик взял ленту и намотал на кулак, как скакалку. Над его кулаком повисло бледное «5». Портниха размотала ленту до нуля, провела большим пальцем по кромке, проверяя, не тянется ли клеёнка, и приложила к собственному запястью, не глядя на цифры. Над её пальцами висело «18».
— Ей. — Я указал на женщину.
— Пятнадцать тысяч разницы, — возразил Пашнин. — Это вы мне их вернёте?
Проверено это было всего дважды: Денис и Шумилов. В ГАДе по двум случаям из двух писали не «установлено», а «вероятно». А старик сейчас отдавал за моё «вероятно» пятнадцать тысяч.
— Дважды уже сошлось, — сказал я. — Думаю, разницу увидите у себя перед глазами. Только пятнадцать тысяч уступать вам, не мне.
Он посмотрел на портниху, которая так и держала ленту у запястья. Потом на свой лацкан.
— Жена бы тоже ей отдала, — согласился он. — Двадцать пять тысяч рублей. Ваша.
Перекупщик выругался — коротко, по-заводскому — и ушёл к своим, пожимая плечами: дед, мол, попутал. Портниха отсчитала деньги и спрятала ленту во внутренний карман, к сердцу.
А Пашнин вдруг замер, уставившись в пустоту перед собой.
— Восемнадцать, — прошептал он.
Оглянулся, не услышал ли кто, и наклонился к моему уху:
— На ней же пять висело.
Передо мной повисло:
Навёл: +4 очка тебе. Твой счёт: 25 очков.
Пашнин взял меня за локоть сухими пальцами и сунул мне в карман пятитысячную.
— За совет. — Он улыбнулся. — Не спорьте, я старый, мне можно.
Я не спорил. Первые деньги с пола. Пять тысяч рублей — это две с половиной пломбы, и все они в левом кармане, где вчера было пусто. Я улыбался так, что заныл зуб, но на этот раз я его простил.
Минут через двадцать ко мне подошла ещё одна продавщица — сухонькая женщина в пуховом платке. У неё был будильник «Слава». Плашка над ним:
Предмет: будильник «Слава».
Свойства предмета
Что делает: сколько ни поспишь — встанешь выспавшимся.
Зарок: не заводить на чужое время.
Вторая цена: 6 очков.
Вот бы мне такой — с моими-то ночами!
Давали двое: молодой человек из «Ладьи» — тридцать тысяч «для клиента», и мужчина в синей куртке, диспетчер скорой помощи, — двадцать тысяч:
— Я на подстанции «скорой», сутки через двое, — пояснил диспетчер.
— «Ладье», наверно, отдам, — решила женщина. — Тридцать всё-таки.
Я попросил обоих подержать будильник. Парень из «Ладьи» руки не протянул.
— Мне по плашке всё видно.
Диспетчер взял будильник и зевнул так, что щёлкнула челюсть. Над его рукой повисло «22».
— Диспетчеру, — посоветовал я. — Ему после суток отсыпаться, а «Ладье» — продать.
Женщина подумала, пожевала губами — десять тысяч для неё были деньгами — и поискала глазами Пашнина. Тот от своего стола кивнул ей, и она продала диспетчеру. Парень из «Ладьи» что-то записал в телефон и ушёл к своему столу.
Навёл: +5 тебе. Твой счёт: 30 очков.
— Везёт ему с покупателями, — сказали за спиной. — Второй раз за вечер.
Объяснять я ничего не собирался.
* * *
У стола под белой ладьёй собрался народ. На бархате стояла шкатулка — зелёная, в чёрных и изумрудных кольцах, с латунными уголками. На картонке перед ней было выведено: «Шкатулка. Уральский малахит, XIX век, екатеринбургская мастерская. Лот торгов пятой ночи. Продавец просит 450 000 ₽».
Плашка над шкатулкой не врала:
Что делает: что лежит в ней, того не найдёт чужая рука.
Зарок: не прятать в ней чужого.
Вторая цена: 12 очков.
Именной курс: 30 очков.
С плашкой всё было честно: сейф для колец и писем, двенадцать очков. Врала картонка.
Врала она мне с трёх шагов. Я знаю этот зелёный цвет. В скупке у Центрального рынка мне такие шкатулки приносили каждую неделю, и у каждой была бабушка с Гумёшевского рудника. Бабушек с рудника, если верить сдатчикам, на Урале было больше, чем самого малахита.
Продавал шкатулку парень из «Ладьи» — молодой, с бородкой из того же барбершопа, что и у всех у них. Гладких стоял у дальнего края стола и с кем-то говорил, спиной к нам.
На честную плашку «Ладья» и рассчитывала. Здесь первым делом читают плашку, а на камень смотрят потом, если смотрят. Вопрос о лоте мне полагался один. Ответит парень гладко, а я не докажу, и зал, который весь вечер шепчется, что мне везёт с покупателями, решит, что сегодня не повезло. А «Ладья» запомнит приёмщика с галереи, который полез к её столу и сел в лужу. Подделку я видел с трёх шагов. Доказать её можно было только в руках, с лупой.
— Вопрос о лоте, — обратился я к продавцу. — Откуда камень?
Разговоры вокруг стола