Граф поневоле. Том 2 - Павел Барчук

Зашибись, конечно, логика у Наума. Никто, говорит, не попадёт. Ну да, через ворота, может, так и есть. А если из села дойти до канавы, перебраться через неё, как раз окажешься на территории усадьбы. Заходите, люди добрые, берите что хотите. Единственная надежда — собаки. Если сунется чужой, поднимут лай. Наверное.

Я постоял, посмотрел на тропинку. Потом на собак. Собаки посмотрели на меня. Вид у них был совершенно невинный.

После недолгих раздумий двинулся к пруду. Решил сначала обследовать всё там.

Солнце к этому времени уже лениво выползло на небосклон.

Баня стояла там же, где и в первый день, недалеко от воды. Чуть дальше начинались камыши. А из камышей торчало удилище.

— О как интересно… — тихонько высказался я себе под нос и двинул к неизвестному рыбаку.

Рыбаком оказался пацан лет десяти. Он сидел на корточках, гипнотизировал поплавок. Белобрысый, лохматый, в рубахе, подпоясанной верёвкой, в свободных штанах и босой.

Собаки сорвались с места, подбежали к мальчишке и… радостно начали скакать возле него. Одна даже пыталась лизнуть в ухо.

Пацан, не оборачиваясь, отпихнул её локтем:

— Отстань, дурная. Спугнёшь.

На меня собаки так не реагировали. Хотя Аркашку знали со щенячьего возраста.

— Клюёт? — поинтересовался я.

Пацан обернулся. Увидел барина. Замер. Секунды три смотрел на меня, не мигая, как давеча Пров Матвеич. А потом в одно мгновение активизировался.

Удилище полетело в воду. Сам рыбак вскочил на ноги, метнулся к воде, вытащил кукан с рыбой и попытался затолкать его за пазуху. Расставаться с честно добытым уловом пацану явно не хотелось.

Рыба такому обращению не обрадовалась. Крупный линь, одиноко висящий на кукане, забился изо всех сил прямо под рубахой. Он так молотил пацана хвостом, что тот от каждого удара ойкал, взвизгивал и подпрыгивал на месте. Со стороны выглядело так, будто у малолетнего любителя рыбалки случился приступ падучей.

— Да успокойся. — Я поймал мальчишку за шиворот, тряхнул его легонько. — Успокойся, чего взметался?

Судя по всему, ловить рыбу в барском пруду тут считается преступлением.

— Барин! — Пацан рухнул на колени, прижимая к животу трепыхающийся улов. — Не губите! Я больше ни в жисть! Тятька выпорет!

— Тятька — это у нас кто?

— Тимофей! Кучер ваш!

Я посмотрел на пацана внимательнее. Белобрысый, вихрастый, тараторит без передышки. Ничего общего с Тимофеем. Хотя, если приглядеться, нос похож. И уши.

— Как звать? — Я отпустил мальчишку.

— Федька!

— Значит так, Федька. — Присел на корточки, чтобы не нависать над ним. — Рыбу оставь себе. Считай, барин дозволил. Тятьке ничего не скажу. Но уговор: я спрашиваю, ты отвечаешь. Честно.

Федька недоверчиво уставился на меня. Линь под рубахой, видимо, тоже прислушивался, потому что затих.

— Ей-богу? — шёпотом уточнил пацан.

— Ей-богу. Часто тут ловишь?

И вот тут Федьку прорвало. Причём так, что Сенька по сравнению с ним показался бы немым.

Выяснилось, что ловит он тут чуть не каждое утро. Затемно приходит, по тропке, через сад. Главное — до старого барина успеть. Старый барин кажное утро выходил вокруг пруда круги нарезать, и тогда Федька нырял в камыши и сидел там тихо, как мышь. Однажды так просидел целый час, ноги затекли, а линь сорвался. Во какой линь. Больше этого.

Видимо, природа в этом семействе соблюдала равновесие. Сколько разговорчивости недодала отцу, столько отсыпала сыну.

— Любопытно… — протянул я, внимательно рассматривая курносую Федькину физиономию.

Значит, пацан тут бывает каждое утро. И в день смерти графа тоже мог быть…

— А как сидел в камышах, видел что-нибудь интересное? Может, пару дней назад или три дня. Или… когда батюшка мой помер?

— Дык много чего! — оживился Федька. — Вот, к примеру, аккурат перед тем, как вы приехали, дня за два, барин на Наума Егорыча гневался. Страсть как гневался! Главное, ещё не рассвело толком, а они уже тут. Возле пруда оба появились. И барин так ругался, так ругался… «Выгоню!» — кричал. «Пойдёшь в Сибирь у меня!»

— Ого… А почему кричал? Из-за чего злился? — спросил я, пытаясь уложить в голове новую информацию.

А она, эта информация, была крайне любопытной. Уж кто-кто, а денщик себя позиционирует как самого преданного графу человека. И тут вдруг такой поворот. Да ещё Сибирь… Что же Наум сделал?

— Не разобрал. — Федька огорчённо шмыгнул носом. — Далеко было, да и камыш шуршит. Токма и расслышал про Сибирь. А! Ещё барин сказал: «Головой ответишь!» А Наум Егорыч стоял навытяжку и молчал. Барин потом плюнул и ушёл.

Любопытно, однако…

— Говоришь, перед моим приездом?

— Ага, — радостно согласился пацан. — А ещё за день до того Агафья Тихоновна бабу выводила. Нашу, столповскую. Рано-рано, ворота ещё заперты были. Через сад провела, по тропке, туды, где канава, и назад воротилась. И всё оглядывалась.

Я уставился на пацана, пытаясь понять, не врёт ли. Судя по вытаращенным глазам, очень вряд ли. Похоже, мальчишка рассказывал то, что было на самом деле.

Тогда назрел вопрос: это что за прикол такой? Наум срётся с графом перед моим приездом, Агафья баб каких-то в дом таскает. И всё это тайком. Потому что ни один из них, когда опрашивал Пряников, ничего подобного не рассказал. Особенно про посторонних.

Агафья натурально возмущалась, била себя в грудь и говорила, что в усадьбе, кроме тех, кто должен тут быть, никого не бывает. Да и денщик уверенно заявил исправнику, что последнее время Пётр Николаевич был спокоен, всё ждал приезда сына.

И это, ёшкин кот, ближний круг. А я ещё сомневался, мол, вряд ли они подходят на роль убийцы.

— Что за баба? — спросил пацана, стараясь не выдать своего очень сильного интереса.

— Не разглядел, — пожал плечами Федька. — Платок по самые глаза натянула.

— Так откуда ты решил тогда, что столповская? — удивился я.

— Барин… — Мальчишка посмотрел на меня как на слабоумного. — А кому тут ещё быть? Столпово рядом, стало быть, наша и есть.

— Когда это было?

Федька задумался. Сильно задумался.