Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

— Кормчий, — осторожно сказал Тишка. — А это… нас куда? Мы вроде и так работаем.

— К пушке.

Стройка перестала стучать.

Замолчали все, кто был поблизости, и те, кто в срубах. Топоры замерли.

— К той самой? — тихо спросил Кила.

— К той самой. Вы будете третий расчёт.

Крень расплылся в широкой и до того счастливой улыбке, что на неё было неловко смотреть. Луня открыл рот и забыл закрыть. Тишка приподнялся на цыпочки и оглядел стройку с высоты своего роста. На роже его было написано такое, что Волк не выдержал и заржал.

— Гляди, — сказал он мне. — Мелкий сейчас лопнет.

Мал не радовался. Мал стоял и глядел на меня, а потом тихо спросил, чтоб другие не слышали:

— Кормчий. А ты меня не обманываешь?

— Нет.

— Меня хозяин тоже сперва к хорошему делу ставил, — сказал он. — А потом…

— Я не хозяин, — сказал я. — У меня хозяев нет и холопов нет. У меня есть люди при деле, и всякий получает долю. Ты будешь получать долю воина, как все. И командир, — я кивнул на Хвоща, — тебе первый заступник, если что не так.

Мал поглядел на безногого, сидящего на закорках у Кувалды.

Хвощ поглядел на него в ответ.

— Слышь, паря, — сказал Хвощ. — Ты не бойся. У нас тут бить некому. Мы все битые, нам чужого не надо.

Со стройки кто-то крикнул:

— Кормчий! А нас возьмёшь⁈

— И меня возьми!

— Я тоже негожий, меня Волк на первый день турнул!

Волк развернулся к стройке и рявкнул так, что артель присела:

— Работать! Кто ещё вякнет — пойдёт ко мне на поляну, и я ему покажу, какой он негожий!

Стук возобновился.

Дубина подошёл, оглядел пятерых, покачал головой.

— Кормчий, ты хоть Креня мне оставь, — сказал он с надеждой. — Он мне за троих таскает.

— Не оставлю. Он мне за троих будет прибойник гонять и пушку поворачивать.

— А что такое прибойник?

— Такая палка, которой ядро в ствол загоняют. Полтора пуда весом, и гонять её надо весь бой.

Дубина поглядел на Креня. Крень стоял и сиял.

— Ну, — вздохнул Дубина. — Тогда забирай. Ему такое в самый раз.

Мы двинулись к берегу — я впереди, за мной Кувалда с Хвощом, следом пятеро новых.

Шли молча. Потом Луня подал голос:

— Кормчий. А спросить можно?

— Спрашивай.

— А сколько в неё зелья кладут?

— Три ложки.

— А ложка это сколько?

— С полгорсти. У нас специльная ложка её Дубина резал.

Луня помолчал, шевеля губами.

— А ежели ложку потеряют?

Я остановился.

Хвощ на спине у Кувалды хмыкнул.

— Что? — не понял Луня. — Я что-то не то спросил?

— То, — сказал я. — Ровно то самое. Ложка одна, и если она потеряется, вся мера пропадёт, потому что новую вырежем на глазок, и она будет уже другая.

— Дык это ж… — Луня заморгал. — Так надо вторую сделать. И третью. Чтоб одинаковые. И одну спрятать, чтоб по ней проверять.

Я поглядел на Хвоща. Хвощ поглядел на меня.

— Четвёртый номер, — сказал Хвощ. — Как есть четвёртый номер.

— Я чего-то не то сказал? — испугался Луня.

— Ты сказал то, до чего я сам должен был додуматься, — сказал я. — И не додумался.

Луня растерянно поглядел на остальных.

— Дык это ж просто, — сказал он. — Это ж всякому ясно.

— Не всякому, — сказал Хвощ. — В том всё и дело, паря. Не всякому.

Школа у отца Никодима стояла под навесом, между поварней и стройкой, и была она — четыре чурбака, доска на козлах да куча золы.

Я шёл мимо и остановился, потому что оттуда доносился знакомый звук: сухой щелчок по лбу.

— Не вертись, — говорил Никодим. — Пиши.

Он сидел на чурбаке — тощий, длинный, в рясе, которая давно перестала быть рясой и стала просто одёжей. Расстрига был не благостный. Он был жилистый, злой на бестолковость и на всякое баловство отвечал костяшкой в лоб, без замаха, но метко.

Перед ним на земле сидело десятка два мальцов. Писали кто чем. У кого береста и уголёк, а больше — палочкой по разровненной земле.

Я подошёл и стал в сторонке.

— Аз, — говорил Никодим. — Ну? Гринька, что это?

— Аз, — сказал Гринька.

— А это?

— Буки.

— А вместе?

Гринька насупился.

— Ну… аз-буки.

— А зачем они вместе?

— Дык… — Гринька поглядел по сторонам, ища помощи. — Чтоб азбука была?

— Тьфу на тебя.

Смоляк рядом рисовал не буквы, а рожу с рогами. Никодим, не глядя, дотянулся и щёлкнул его по темени.

— Ай!

— Стирай.

— Так я ж…

— Стирай.

Смоляк, бурча, разровнял землю ладонью.

Я поглядел на эту публику. Половина сидела с постными рожами и явно отбывала. Сёмка-хромой ковырял болячку на коленке. Двое в заднем ряду откровенно дремали.

Никодим заметил меня и поднялся.

— Кормчий.

— Сиди, отче. Как идёт?

Он покосился на своих учеников и понизил голос.

— Скверно идёт, — сказал он. — Не потому, что глупые. Глупых тут нет, тут иное. Они не разумеют, зачем это.

— А ты объяснял?

— Объяснял. — Никодим вздохнул. — Я им про Писание, про душу, про то, что грамотный ближе к Богу, а они слушают и глазами хлопают. Им бы за козами бегать да в реке плескаться, а я им про душу.

— Дай-ка я попробую.

Никодим поглядел на меня с сомнением, но отступил.

Я вышел на середину. Мальцы подобрались — при мне они не дремали и не рисовали рож.

— Гринька, — сказал я. — Возьми бересту и уголёк.

Он взял.

— Пиши: Хвощу. Готовь орудие.

Гринька засопел, высунул язык и стал царапать. Писал он коряво и долго. Мальцы вытянули шеи.

— Написал?

— Написал. — Он показал.

Написано было криво, но разобрать можно.

— Теперь беги на берег и отдай Хвощу. Не говори ему ничего. Просто отдай и стой.

Гринька сорвался и умчался.

— А теперь глядите туда, — сказал я, и все повернулись к берегу.

Ждать пришлось недолго.

С берега донеслось:

— К ОРУДИЮ!

Оттуда, снизу, было видно, как расчёт побежал к колоде. Как Кувалда прогнал банник, как Окунь пошёл к бочонку с ложкой, как Прон взялся за колотушку.

Мальцы смотрели, раскрыв рты.

— Видали? — сказал я. — Я туда не ходил. Я тут стоял, с вами. А там сейчас люди работают, потому что Гринька отнёс им три слова.

— Так это ж Гринька отнёс, — сказал Смоляк. — Он бы и так сказал.

— Сказал бы. А если б забыл? Или переврал? Ты Гриньке своё имя доверишь, а свою жизнь?

Смоляк подумал.

— Не доверю, — сказал он. — Он вчера полкраюхи забыл, что нёс,