Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

— Затем труба и делается, Волк. Я всех берегу.

— Вот и помни.

Он повернулся, гаркнул на поляну:

— Ещё раз! Стеной!

Полсотни встали и свели щиты.

— И вот что, — сказал я, когда стук стих. — Мне пятеро нужны.

Волк обернулся.

— Забирай. Кого?

— Не из этих.

— А из каких?

— Из тех, кого ты не взял.

Волк поглядел на меня. Потом недобро заулыбался, как он один умел.

— Ты, Кормчий, или дурак, или хитрец, — сказал он.

— Ко второму склоняйся.

— К нему и склоняюсь. — Волк мотнул головой в сторону Хлынова. — Пошли. Они на стройке, я их Дубине сдал. Я тебе их и покажу, коли не побрезгуешь.

— Не побрезгую. Ты мне их и назови, ты каждого смотрел.

— Смотрел, — сказал Волк. — Всякого смотрел, а как же.

Мы двинулись через перешеек, и на ходу он начал перечислять — и по тому, как он перечислял, я понял, что он и правда помнит их поимённо, всех, кого забраковал.

Хлынов строился.

За те дни, что я просидел в распадке при кузне, берег поменялся. Землянок прибавилось вдвое. Недалеко, стояли на подкладках три сруба без крыш, и в них стучали топорами.

Мы шли через это, и всякий, кто нас видел, бросал работу поглядеть.

— Гляди, — сказал Волк вполголоса. — Как ты идёшь — они смотрят.

— Пусть смотрят.

— Ты не понял. — Волк усмехнулся. — Раньше на тебя смотрели, потому что ты Кормчий. А нынче смотрят иначе. Ты вчера ель за восемьдесят сажён перебил, а сегодня идёшь через двор в старом кафтане. Они не знают, как на такое глядеть.

Дубина обнаружился у нижнего сруба. Он покрикивал на артель и тесал сам, потому что не мог не работать.

— Дубина! — крикнул Волк. — Отбраковку мою давай.

— Кого?

— Тех, кого я тебе спихнул.

— А, этих. — Дубина воткнул топор в бревно. — А чего они натворили?

— Ничего не натворили. Кормчему нужны.

Дубина поглядел на меня и покачал головой.

— Ну ты, Кормчий, даёшь. Ты у меня людей уже второй раз забираешь. Так я тебе зимой избы не поставлю, будешь в землянке зимовать со всей своей пушкой.

— Пятерых, Дубина, и не насовсем. Новую науку им давать будем, но это же не на целый день. Хвощ их поучит и к тебе отпускать будет.

— Пятерых он. — Дубина сложил руки рупором. — Крень! Луня! Кила! Мал! Тишка! Сюда, живо!

От срубов и от кучи брёвен потянулись пятеро.

Первым подошёл Крень — здоровенный детина с круглым лицом. Он нёс на плече бревно, которое обычные мужики таскали вдвоём, и, подойдя, аккуратно опустил его на землю.

— Вот этот, — сказал Волк. — Силы как у быка. Я его на второй день отставил.

— Отчего?

— Оттого, что он в лад ходить не может, хоть режь. Идёт как пьяный. Всякий строй ломает.

— Не могу я в лад, — виновато пробасил Крень. — Мне ноги сами не туда ставятся. Я и в хороводе не мог, меня девки со смехом гнали.

— А бревно поднять можешь?

— Дык вон. — Крень кивнул на бревно. — Могу и потяжельше.

— Годится, — сказал я.

Следующим стоял тощий мужичок с длинными руками, весь измазанный глиной.

— Луня, — сказал Волк. — Этого я на третий день отставил. Дурная память: трижды покажу — на четвёртый путает. Копьё в левой руке держал, я его учил-учил…

— Оно у меня само в левую лезет, — вздохнул Луня.

— Зато, — Волк ткнул черенком, — этот у меня всё пересчитал. Копья, щиты, рухлядь. Никто не просил, а он пересчитал и мне доложил, что двух жердей недостача.

— Так недостача же была, — обиделся Луня.

— Была, — согласился Волк. — Я потом сыскал.

— Считать любишь? — спросил я.

— Дык это просто, — сказал Луня. — Число оно ровное. Его и спутать негде, оно всегда одинаковое. Это вот людей путать легко, а число — нет.

Хвощ на спине у Кувалды подал голос:

— Кормчий. Четвёртый номер.

— И я о том подумал.

Третий — мужик с перекошенным набок телом, стоял, придерживая бок ладонью.

— Кила, — сказал Волк. — Грыжа у него. Ему тяжести таскать нельзя, а какой воин без тяжестей. Я его сразу отставил, чтоб не помер на учении.

— А что можешь?

— Стоять могу, — сказал Кила. — Мне ходить много нельзя и поднимать нельзя. А руки у меня целые, и голова целая. Я вон Дубине шнур держу целыми днями, размечать.

— Ровно держишь?

— Как струну.

— Годится.

Четвёртым стоял здоровый, крепкий парень, а на лице испуг, будто его сейчас бить будут.

— Мал, — сказал Волк вполголоса. — Этот у Лобана в холопах жил. Его там били так, что он теперь на всякий крик приседает. Я на учении рявкнул — он замер и стоял столбом, покуда я не отошёл. В бою помрёт первым.

Я подошёл к парню. Он вздрогнул.

— Мал.

— Я, — сказал он быстро.

— Работать можешь?

— Могу. Всё могу. Копать, носить, тесать. Я в работе хороший, меня за работу не били. — Он торопился и глотал слова. — Меня за другое били.

— За что?

Он молчал.

— Ладно, — сказал я. — Слушай сюда. У меня не кричат. У меня командуют. Разницу знаешь?

Мал подумал.

— Не знаю, — честно сказал он.

— Кричат от злости. Командуют по делу. Тебе никто не скажет «пшёл, скотина». Тебе скажут: банник. И ты возьмёшь и сделаешь. Понял?

Он поднял на меня глаза.

— А ежели я ошибусь?

— Ошибёшься — поправят. Второй раз ошибёшься — научат. Третий раз — переставлю на другое дело, где у тебя пойдёт.

Мал стоял и глядел, и было видно, что он ждёт подвоха, потому что вся его жизнь была из подвохов.

— Годится, — сказал я.

Последним стоял мелкий сутулый мужичок, ростом чуть выше Гриньки.

— Тишка, — сказал Волк. — Ростом не вышел. Копьё ему не по руке, щит выше него самого. Зато шустрый и языкастый — за него весь берег говорит.

— Я не языкастый, я общительный, — уточнил Тишка. — Языкастый — это который лается. А я который договаривается.

— Ты вчера с Дарьей договорился?

— Договорился, — с достоинством сказал Тишка. — Она мне добавки дала.

— Она тебя половником огрела.

— Огрела и дала. Одно другому не мешает.

Волк хмыкнул и повернулся ко мне.

— Ну вот. Все мои браковки. Ещё есть, но эти — самые подходящие для вас.

Пятеро стояли и молчали. Я видел по их лицам, что они всё это время слушали, как их перебирают,