Ловелас. Том 9 - Илья Взоров
Кадры пошли наши. Вход на Уилшир, двое в шляпах несут картонную коробку, за ними третий с папками. Потом я на крыльце — мельком, три секунды, в профиль, с поднятой рукой. Потом крупно: окно отдела распространения, занавеска, за занавеской кто-то отвернулся, вот ведут Ларри в наручниках.
Сработали чисто. Я бы и сам так велел смонтировать.
— Но это ещё не всё, — сказал диктор, и у него по лицу прошло то, что у ведущих заменяет человеческое выражение. — Сегодня вечером мы получили заявление семьи мистера Миллера относительно его персоны.
Полли посмотрела на меня, покачала головой.
Крыльцо. Маленький белый дом, обшивка, две ступеньки, слева куст гортензии. Сетчатая дверь распахнута.
Их трое.
Отец стоит сбоку, в рубашке с коротким рукавом, застёгнутой на все пуговицы, и за всю съёмку не произносит ни слова и ни разу не смотрит в камеру. Сэм Миллер. Я его видел на единственной фотографии в чемодане и узнал бы где угодно — только на фотографии он был моложе лет на пятнадцать.
Справа, в глубине, у перил — Билли. Девятнадцать лет, кожаная куртка не по погоде, руки в карманах, и единственный из трёх, кто смотрит прямо в объектив, и смотрит с интересом. Ему, кажется, нравится, что приехали с камерой. Брат.
А впереди, на верхней ступеньке, с бумажкой в руках, — она.
Хелен Миллер. Маленькая, сухая, в тёмном платье с белым воротничком, волосы собраны в пучок. Бумажку она держит обеими руками, и бумажка дрожит, поэтому она от неё почти сразу отказывается и говорит сама.
— Мы с мужем люди простые и богобоязненные, — сказала она. — Ходим к причастию, исповедуемся, верим в Христа и жизнь вечную. Мы растили двух сыновей в страхе Господнем.
Голос у неё был тихий, но микрофон стоял близко.
— Мы знаем, что пишут в газетах про человека, которого зовут так же, как нашего старшего. Ужасные вещи, просто ужасные!
Пауза. Она посмотрела куда-то вбок, на мужа, и муж не повернулся.
— Этот человек служит Сатане, — сказала Хелен Миллер. — Я говорю не для того, чтобы кого-то обидеть. Я говорю то, что знаю. Он торгует стыдом и считает это бизнесом. Он зовёт блуд красотой и берёт за это деньги. Такой человек не может быть нашим сыном, и мы с мужем перед Господом и перед соседями от него отрекаемся.
Диктор за кадром что-то спросил. Она кивнула.
— В январе он дал нам денег. Много. Семь тысяч долларов. На конверте было написано «на дом».
Руки у неё наконец перестали дрожать.
— Мы их взяли. Я их взяла. Сэм был болен, а мне надо было платить за лекарства, и я взяла, мы купили этот дом. И это самый тяжёлый грех, какой я совершила за свою жизнь, и я буду отвечать за него сама. Мы все вернём. Не сразу, но вернём каждый цент его поганых, грязных денег.
Короткая склейка.
— И последнее. — Она смотрела в камеру уже прямо, и у неё было такое лицо, какого я у этой женщины на фотографии и представить не мог. — Мальчик, который уехал от нас учиться в сентябре, и человек, которого вы показываете в своих передачах, — это не один и тот же человек! Я мать, я знаю.
Отец всё так же смотрел в сторону. Билли у перил чуть улыбнулся, подмигнул в камеру. Мне?
— Молитесь за его душу, — сказала Хелен Миллер. — Больше мы ничего сказать не можем.
Диктор вернулся в кадр и сообщил, что комментарии от издательства «Ловелас» и от мистера Миллера планируется получить уже завтра.
Полли подошла и выключила ящик.
В гостиной стало слышно, как со стороны бассейна визжит Сьюзен и как ей что-то орёт Ларри.
Полли повернулась ко мне. Смотрела она не с жалостью, а так, как смотрит оперативный работник на объект, вокруг которого только что обрушилось прикрытие.
— Кит. Чем это грозит твоей легенде?
Твою мать!
Вот стоило в октябре строить для неё эту конструкцию про Центр, куратора и глубокое прикрытие. Я тогда был очень доволен собой. Я думал, что покупаю себе союзника с опытом и каналами. А купил я себе человека, который теперь будет профессионально, грамотно и неутомимо сканировать мою легенду на прочность — потому что по её понятиям от моей липовой биографии зависит и её шея тоже.
Мальчик, который уехал в сентябре, и человек, которого вы показываете, — это не один и тот же человек…
Она сказала это по-своему, про журнал и про душу. А Полли услышала ровно то, что услышал бы любой человек с её выучкой.
Крутись, Саша. Теперь крутись.
— Никак не грозит, — сказал я. — Полли, всё отлично. Так и задумывалось.
Она подняла бровь. Одну. Это у неё означало: я слушаю, и я тебе пока не верю.
— Такой вариант прорабатывался ещё в начале года, — сказал я. — На случай осложнений. Сядь, я объясню.
Я выглянул в коридор, никого. Плотно закрыл дверь.
— Что у нас в сухом остатке? — Я начал загибать пальцы, потому что с загнутыми пальцами люди верят охотнее. — Первое. Семья выведена из-под удара. Полностью. После такого заявления ни одному агенту Бюро в этом городе не придёт в голову, что семья что-то знает или что-то покрывает. Публичное отречение — это чистый, окончательный разрыв, и он работает в обе стороны. К ним больше не придут.
— А должны были прийти?
— Полли, они пришли бы завтра. — Я развёл руками. — Первое, что делают, — поднимают биографию. Школа, приход, магазин, брат, сват.
Полли медленно кивнула.
— Второе, — сказал я. — Пресса. Сегодня у них была одна тема — ФБР в редакции. Теперь у них две, и вторая вкуснее: мать отреклась от сына. К утру про Ларри Крамера не напишет никто. А про богобоязненную женщину с гортензией напишут все, и будут писать неделю. Мне эта неделя нужна.
— А тебе самому от этого не…
— Мне самому от этого никак, — сказал я. — Полли, мы с тобой на работе.
— Так это операция прикрытия!
— Да.
— Подготовились, ясно. А мне что делать?
— Держать