Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

ровно то же самое: они тоже задумывались о разделении власти между Советом и правительством. Затем, словно не желая обидеть старых друзей, Троцкий заговорил более примирительным тоном: «Но от коалиционного министерства революция не погибнет. Нужно только помнить три заповеди: 1) недоверие к буржуазии, 2) контроль над собственными вождями и 3) доверие к собственной революционной силе». Он говорил от первого лица множественного числа — «мы должны», «наша сила», как бы для того, чтобы в обычной для него манере отождествить себя с бывшими товарищами. Но по существу речи он был непримирим: «Я думаю, что следующим вашим шагом будет передача всей власти в руки рабочих и солдатских депутатов. Только единовластие спасет Россию». Его слова снова прозвучали как ленинский лозунг. Долгую и блестящую речь он завершил призывом: «Да здравствует русская революция, как пролог к мировой революции!» — и аудитория была увлечена если не его идеями, то искренностью и красноречием, с которыми он их высказывал.

Один за другим министры вставали для ответа. Чернов обещал, что социалисты заставят правительство почувствовать их силу, но для этого им нужна единодушная поддержка Совета. Церетели задержался на опасностях, ожидающих Советы, если они откажутся разделить власть с буржуазией. Скобелев предостерег «дорогого учителя»: в разгар революции «холодный разум нужен не меньше горячего сердца». Совет проголосовал за доверие новым министрам. Против голосовало только крайнее левое меньшинство.

Как своего настоящего вождя Троцкого встретила политическая группа, называемая межрайонной, — межрайонная организация, со времени возникновения которой в 1913 году Троцкий был ее вдохновителем и писал в ее газетах и брошюрах. Межрайонка даже не мечтала стать партией. Это была временная ассоциация социал-демократов, которые не принадлежали ни к большевикам, ни к меньшевикам и упорно проводили политику оппозиции войне, князю Львову и «социал-патриотам». Ее влияние ограничивалось несколькими рабочими районами Петрограда, но и там ее авторитет подавляла быстро растущая популярность большевиков. Однако в эту малочисленную группу входили бывшие меньшевики или большевики, когда-то занимавшие видное положение, которое вскоре им предстояло занять снова. Большая их часть: Луначарский, Рязанов, Мануильский, Покровский, Иоффе, Урицкий, Володарский — печатались в газетах Троцкого. Несколько других, например Карахан и Юренев, позднее приобрели известность как ведущие советские дипломаты. Все вместе они составляли блестящую политическую элиту, но их организация была слишком слаба и мала, чтобы они имели возможность действовать независимо. Когда приехал Троцкий, межрайонка как раз обдумывала свое будущее и, в частности, слияние с большевиками и другими левыми группировками. На публичных митингах ее агитаторов постоянно спрашивали, чем их организация отличается от большевиков и почему они не соединяются с ними. На этот вопрос, по правде говоря, они не могли дать удовлетворительного ответа. Они разошлись с большевиками в результате долгой и запутанной вражды еще в старой партии, и разногласия между ними уже отошли в прошлое.

7 мая большевики и межрайонная организация устроили Троцкому особый прием, а 10 мая они встретились, чтобы обсудить предполагаемое слияние. Приехал Ленин в сопровождении Зиновьева и Каменева, и Троцкий впервые увидел его после их не слишком дружеской встречи в Циммервальде. Об этом заседании у нас есть только отрывочная, но содержательная запись в личных бумагах Ленина. Троцкий повторил то, что сказал на приеме в свою честь: он отказался от старой позиции и больше не призывает к единству между большевиками и меньшевиками. Только те, кто полностью порвал с «социал-патриотизмом», должны объединиться под флагом нового Интернационала. Потом он, видимо, спросил, считает ли Ленин по-прежнему, что русская революция носит лишь буржуазный характер и что ее итогом будет «демократическая диктатура пролетариата и крестьянства», а не пролетарская диктатура. Кажется, он не вполне представлял себе, какую радикальную переориентацию большевистской партии недавно произвел Ленин. Целый месяц до приезда Троцкого Ленин потратил на яростные споры с правым крылом партии во главе с Каменевым и убедил партию отказаться от «старых большевистских» взглядов на перспективы революции. Можно допустить, что Троцкому тогда же это и объяснили. По крайней мере, его зять Каменев, если не кто-нибудь другой, должен был сказать ему, что большевистские оппоненты Ленина да и сам Каменев упрекали вождя в том, что он полностью принял теорию «перманентной революции» и променял большевизм на троцкизм.

Действительно, пути Ленина и Троцкого, так часто уходившие в разные стороны, наконец сошлись. Они оба пришли к выводам, которые стали ясны оппоненту гораздо раньше и которые до сих пор они яростно оспаривали. Но ни один из них не согласился с точкой зрения другого сознательно. Мысль каждого двигалась с разных исходных оснований и разными путями, которые теперь свели их вместе. Как мы видели, события войны постепенно заставили Троцкого согласиться с тем, что единство рабочего движения нельзя восстановить, что восстанавливать его неправильно и даже вредно, что долгом революционных интернационалистов было создать новые партии. Ленин пришел к этому выводу задолго до войны, но только в том, что касалось русской партии. Война заставила Ленина обобщить его и применить ко всему международному рабочему движению. Непроизвольные реакции и рассуждения Ленина главным образом основывались на его российском опыте, хотя только этот опыт не мог сформировать его позицию. Троцкий, напротив, шел от обобщения в международном масштабе к применению принципа в России. Какой бы ход мысли ни привел их к общим заключениям, они сделали одни и те же практические выводы.

Такую же разницу в подходе и тождественность выводов можно увидеть в том, как они оценивали перспективы революции. В 1905—1906 годах Троцкий предугадал сочетание антифеодального и антикапиталистического элементов в русской революции и описал российское восстание как прелюдию к международной социалистической революции. В то время Ленин не захотел увидеть Россию как первопроходца коллективистского социализма. Он выводил характер и перспективы революции из исторической стадии развития России и ее социальной структуры, в которой самый значительный элемент составляло единоличное крестьянство. Однако во время войны он начал рассчитывать на социалистическую революцию в передовых европейских странах и находить место для русской революции в международной перспективе. Теперь же решающим фактором ему казалось не то, что Россия еще не созрела для социализма, но то, что она была частью Европы, которая, как считал Ленин, для социализма созрела. Поэтому он больше не видел причин, которые бы заставили русскую революцию ограничиться так называемыми буржуазными целями. Опыт февральского режима еще яснее показал ему, что невозможно свергнуть власть помещиков, не свергнув и не лишив собственности класс капиталистов; и это означало установление «диктатуры пролетариата».

Хотя былые разногласия между Лениным и Троцким сошли на нет, они занимали совершенно разное положение. Ленин был