Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

Пока Троцкий взирал со стороны на ход военных действий и жадно впитывал военные теории, его умом овладела трагедия кровоточащей и смятенной Европы. Эта поглощенность «человеческим фактором» в войне поднимает его военные сочинения намного выше уровня профессионалов. Например, его эссе «Колючая проволока и ножницы» — это техническое исследование окопных действий и в то же время интуитивная образная реконструкция воздействия войны на психологию втянутых в нее громадных армий. Трудно поверить, что автор никогда даже не видел окопов — так глубоко он проник в их странную атмосферу, предвосхитив многое из того, что такие писатели, как Ремарк, Цвейг, Гашек, Шериф, Барбюс, Глезер и другие, напишут после войны в автобиографических романах и пьесах.

Если бы, повторяем мы, судьба военных сочинений Троцкого и то, как часто их читали и в какой мере ими пренебрегали, не была так неразрывно связана с его политической судьбой, с симпатиями и антипатиями, которые вызывало одно его имя, он занял бы свою нишу в литературе благодаря уже этим своим трудам, в особенности описательным очеркам. В них он обычно ведет рассказ о жизненных перипетиях отдельного солдата и на его примере показывает какой-то важный аспект войны. Например, в Кале в 1915 году он написал очерк «Седьмой пехотный в бельгийской эпопее», где описал злоключения студента де Беера с факультета юриспруденции Лувенского университета, в судьбе которого сфокусировалась вся драма оккупированной Бельгии. Автор следует за молодым юристом с первых дней войны, через сумятицу мобилизации, через битвы, отступления, окружения и выходы из окружения, через серию странных и притом обычных эпизодов, где мы видим и чувствуем стихийный всплеск патриотизма в захваченном народе, его страдания, его невольный, часто случайный героизм — героизм, в котором переплелось трагическое и комическое, но в первую очередь сознаем бесконечную нелепость войны. Студент де Беер переживает ужасные страдания в окопах, потом его назначают солдатским адвокатом в военный трибунал, он возвращается на фронт, ненароком отличается в битве, и ему торжественно, с большой помпой вручают награду. После этого он попадает в окружение и выходит из него живым почти в одиночку, без единой царапины, потеряв в бою только очки. Его отправляют во французский госпиталь, признают негодным к службе из-за сильной близорукости и отпускают на волю. Выброшенный военной машиной в чужой стране, он не находит работы и к тому моменту, когда его встречает автор, уже голодает и ходит в лохмотьях. Благодаря совершенной простоте и реализму история читается как осовремененный фрагмент «Войны и мира». Автор ни к чему не призывает, его герой не пролетарий, а патриотические чувства бельгийцев, как будто противоречащие политическим взглядам автора, описаны с такой теплотой и сочувствием, что очерк вполне можно было бы включить в патриотическую антологию о бельгийских мучениках; и тем ярче автор разоблачает абсурдность войны.

Очерк «По записной книжке одного серба» написан в том же духе. В нем эпопея другого малого народа, который соблазняют, используют и затем растаптывают великие державы, сосредоточилась в злоключениях Тодора Тодоровича, сербского крестьянина из Баната, находящегося под властью Австрии. Тодор Тодорович дезертировал из австрийской армии. Вместе с отступающей сербской армией он бредет через горящие деревни и заледенелые горы. Ему постоянно угрожает опасность погибнуть от австрийской пули как сербскому дезертиру и изменнику либо от руки сербов как австрийскому шпиону. Всякий раз он спасается, сквозь смех и слезы, и бредет дальше, глядя на сцены Дантового ужаса, пока фактически не превращается в символ человека, одинокого среди первобытной дикости, прорвавшейся из-под тонкого налета цивилизации¹⁷⁷.

В других очерках, например в «Психологических загадках войны», Троцкий попробовал представить себя в тех условиях, где из кровавой бойни возникнет европейская мысль. Он догадался, что человеку из окопов будет нелегко приспособиться к «обычному» обществу:

«Нынешняя катастрофа будет еще в течение лет, десятилетий и столетий излучать из себя кровавые лучи, в свете которых будущие поколения станут рассматривать свою судьбу, как нынешняя Европа до вчерашнего дня чувствовала на себе излучение Великой Французской Революции и наполеоновских войн. А как мелки те... события от тех, которые мы теперь «делаем» или переживаем, и особенно тех, которым идем навстречу! В человеческом сознании есть тенденция к банальности. Оно медленно и неохотно карабкается на вершины колоссальных событий и всегда при этом бессознательно стремится, несмотря на все громкие слова, уменьшить для себя их значение, чтобы тем легче ассимилировать их... не великие события вырастают из пружин сознания, а, наоборот, события, возникающие из сочетания, взаимодействия и пересечения больших объективных исторических сил, вынуждают затем нашу косную, ленивую психологию, ковыляя и прихрамывая, приспособляться к ним. Об этом факте, горестном для нашей ставшей второй натурой мании величия, вопит соединенными голосами всех пушек и ружей нынешняя судьба современных культурных наций в целом»¹⁷⁸.

В конце 1915 года усугубился раскол в циммервальдском движении. Меньшинство во главе с Лениным все категоричнее отмежевывалось от пацифистов-социалистов и «центристов», которые держались в золотой середине. Противоречия ожесточались по мере того, как власти воюющих стран при поддержке «социал-патриотов» продолжали подавлять циммервальдское движение, арестовывать и отправлять на фронт его лидеров и сторонников. Поведение меньшевистских депутатов в Думе — к тому времени всех большевистских депутатов уже приговором суда выслали в Сибирь — привело в ярость русскую эмиграцию. Вождь думских меньшевиков Георгий Чхеидзе выступал в Думе по вопросу о Циммервальде в такой двусмысленной и лицемерной манере, будто не защищал движение, а отрекался от него. Ленин тут же осудил Чхеидзе и убеждал всех русских участников циммервальдского движения последовать этому примеру.

Ситуация обострилась, когда в России вслед за Плехановым войну поддержали Вера Засулич и Потресов. Для Троцкого это стало новым ударом и разочарованием. Когда-то он поссорился с Лениным из-за своей преданности «старикам», и, хотя он успел перерасти «стариков», хотя у них возникли разногласия, он по-прежнему был им предан. Теперь же Троцкий увидел, что все они, за исключением эмигранта Аксельрода, «изменили делу». С Чхеидзе он тоже до войны имел политические связи: в 1913 году именно ему Троцкий написал письмо о Ленине, об этом «мастере разжигать дрянные склоки», «профессиональном эксплуататоре всякой отсталости в русском рабочем движении»¹⁷⁹. Троцкий еще пытался найти смягчающие обстоятельства в поступке Чхеидзе, но с Верой Засулич он порвал, как с Парвусом, как ни тяжело было у него на душе. Не один раз он спрашивал себя, что заставило старую гвардию отказаться от своих принципов и не правильно