Одна нить на два мира - Ева Росс

Саша сидела очень тихо.

Она думала о Кайрене. О том, как он огибает её по дуге. О том, как терпит — она вдруг поняла, что онтерпит , — эту тянущуюся между ними нить, не давая ей замкнуться. О «держись от меня подальше», сказанном с такой болью.

Он не отталкивал её из холода. Он отталкивал её, потому что боялся сделать с ней то, что кто-то когда-то сделал с кем-то на его глазах. Он держал узы незакреплёнными — намеренно, — и это чего-то ему стоило. Она вспомнила его лицо на занятии: серое, измученное, «не сплю с той ночи».

Разлука причиняет боль, поняла она. Ему больно от того, что он держит между ними расстояние. И он всё равно держит. Ради неё.

— Лисса, — тихо спросила она, — а если незакреплённые узы? Их можно… разорвать? Просто уйти?

— Можно. — Лисса кивнула. — Пока не закреплены — можно. Больно, говорят, очень. Но можно. — Она помолчала. — Только, Саша… ты уже видишь нить. Своими глазами видишь. А я её чую от ворот. Это не слабые узы. Это самые сильные, что я встречала в жизни. — Она взяла подругу за руку. — Разорвать такие — это как отрезать себе руку и сказать, что так и надо.

За окном садилось бледное солнце.

Саша смотрела на переплетённые пальцы — свои и Лиссы — и думала о том, что в этом мире, отнявшем у неё всё, ей за три дня достался и первый друг, и связь, которой боятся даже те, кто о ней поёт.

— Он хочет, чтобы я ушла, — сказала она наконец.

— Хочет, — согласилась Лисса. И, помолчав, добавила тихо, с той звериной прямотой, что была её сутью: — А ты чуешь, что он врёт.

Саша не ответила.

Потому что да. Чуяла.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ортен начал учить её на следующее утро.

— Дар, которым нельзя управлять, — не сила, — сказал он, расставляя на столе меж книг три плошки с водой. — Это протечка. А протечки топят корабли. Начнём с малого. Смотри.

Он окунул палец в первую плошку. И Саша увидела, как от воды к его руке протянулась тонкая, едва различимая нить — не такая, как между живыми, бледнее, тусклее, но нить.

— Всё связано, — сказал старик. — Живое с живым, живое с мёртвым, вещь с тем, кто ею владел, слово с тем, кто его дал. Ты видишь эти связи. Со временем — научишься их трогать. Но трогать, — он поднял чернильный палец, — это как хирург с ножом. Одно неверное движение — и вместо того чтобы зашить, ты разрежешь. Поэтому сперва — только смотреть. Месяцами только смотреть. Понятно?

Саша кивнула. И стала смотреть.

Дни потекли в странном, напряжённом ритме. Утром — Ортен и его плошки, свитки, бесконечные упражнения на то, чтобы видеть нити ясно и не тонуть в них. Днём — общие занятия, где она была последней и худшей во всём, кроме одного: никто в академии не чувствовал ложь так, как она, и на уроках у плетельщиков иллюзий, где всех учили отличать наваждение от правды, она обходила даже старших. Вечером — Лисса, тепло, каша по вторникам, которая и правда была испытанием.

И Кайрен.

Он был везде и нигде. Вёл её поток по боевой магии — сухо, безупречно, обходя её по дуге. Проходил по коридору — и золотая нить туго натягивалась, и оба они делали вид, что не чувствуют. Ни разу не заговорил с ней о том, что было в пустом зале. Ни разу не подошёл ближе, чем на три шага.

Но Саша, научившаяся видеть, теперь видела больше, чем он хотел.

Видела, как он не спит: тени под глазами становились глубже день ото дня. Как он терпит боль разлуки — потому что это была боль, она понимала теперь, тупая, тянущая, которую он носил в себе, лишь бы не замкнуть узы. Как он, думая, что она не смотрит, смотрел на неё сам — долго, жадно, с той обнажённой мукой, которую прятал при свете.

А ещё она видела то, что творилось вокруг неё, — и это пугало сильнее.

Перворождённые из Дома Ясеня наблюдали. Ненавязчиво, вежливо, но постоянно: то один пройдёт мимо на тренировке, то другая окажется рядом в библиотеке. Эления кивала ей при встрече — ласково, как ловчая на пустоши. И всякий раз, когда кто-то из них оказывался близко, дар Саши шевелился в тревоге, а нити вокруг них были странными — слишком гладкими, будто прикрытыми, будто эти существа умели прятать даже собственные связи.

Однажды вечером она застала Ортена за странным.

Она поднялась в его башню без стука — привыкла уже, что можно, — и увидела, как старик стоит у окна с письмом в руках. Лицо его было серым. А нить, что тянулась от письма к его пальцам — та самая, «вещь с тем, кто ею владел», — уходила прочь, за окно, вдаль, к кому-то далёкому. И была она чёрной. Не тусклой, как у воды, не золотой, как у живых. Чёрной, будто выжженной.

— Ортен? — тихо позвала Саша.

Он вздрогнул. Смял письмо в кулаке — и нить дёрнулась.

— Дитя. — Улыбка вернулась на его лицо, тёплая, привычная. — Не слышал, как ты вошла. Задумался. Старость. — Он сунул смятое письмо в стол. — На чём мы вчера остановились?

Всё было ложью. Мягкой, доброй, привычной ложью.

И впервые Саша не сказала, что чувствует её. Она просто кивнула, села к плошкам с водой — и стала смотреть на нити. А заодно, тихо, краем дара, — на ту чёрную нить, что уходила из стола Ортена куда-то далеко, к тому, кому доброму старику лучше бы не писать.

Учись слышать тишину между словами, — сказал он ей когда-то.

Она училась.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Гроза пришла ночью, и вместе с ней — сон, который был не сном.

Саша поняла это сразу: слишком чётко, слишкомчужое . Она стояла в зале, которого никогда не видела, — огромном, с колоннами из чёрного стекла, с троном в дальнем конце. И она была не собой. Она была ниже ростом, тоньше, и всё вокруг она видела глазами ребёнка, прячущегося на галерее наверху.

Внизу, у подножия трона,