Призрак Сталинграда 7 - Рафаэль Дамиров
У капитальной стены стоял большой чёрный рояль. Одна ножка у него была сломана, отчего инструмент раненым вороном кренился набок. Крышка осталась открытой, и на клавишах лежал толстый слой пыли.
— Занятное жилище, — пробормотал Веник, с любопытством оглядывая комнату. — Тут, небось, какой-нибудь профессор жил. Или большой начальник.
Над старым, с разорванной обивкой диваном висело несколько фотографий в рамках. Одна валялась на полу, среди штукатурки и стекла. Гришка поднял её и сдул пыль.
С фотографии смотрела семья: мужчина в костюме в полоску и шляпе, женщина в светлом платье с отложным воротничком и девочка лет семи с огромным бантом в волосах. Девочка широко улыбалась. Снимок был сделан не здесь, в каком-то фотоателье, на фоне нарисованных колонн.
Стекло пересекали трещины, а посередине зияла осколочная пробоина. Осколок угодил как раз в лицо женщины, оставив на фотографии рваную дыру.
Гришка поставил фотографию на рояль и ещё несколько секунд смотрел на улыбающуюся девочку с бантом.
— Пусть стоит, — пробормотал он и вернулся к товарищам.
Алия уже устроилась у пролома, откуда открывался вид на площадь. Веник сидел у стены и старательно обматывал ствол винтовки полосой грязной мешковины.
Гришка пригнувшись, подобрался к пролому, устроился рядом с Алиёй и осторожно выглянул из-за обломка стены. На противоположной стороне площади, за грудой кирпича, виднелся тот самый полуподвал, откуда, по словам сержанта, немцы вели огонь. Постепенно светало, и Гришка уже начал различать отдельные кирпичи и обломки досок. Вдруг у самого края завала что-то шевельнулось и тут же скрылось.
— Видела? — прошептал он.
— Видела, — так же тихо ответила Алия.
Глава 3
Было еще темно, утро только готовилось вступить в свои права, а Виолетта засобиралась. Ей предстояло выступление в одном из московских госпиталей, а вечером концертная бригада отправлялась поездом назад, так что необходимо было снова собраться в дорогу. Уже одевшись, она задержалась у двери номера, словно хотела ещё что-то сказать. Потом вдруг вернулась, крепко обняла меня и долго целовала, не желая отпускать.
— Ты только береги себя, — попросила она. — И возвращайся живым и здоровым. Слышишь?
— Слышу, — кивнул я, твёрдо держа намерение ничего зазря не обещать.
На крыльце Виолетта ещё раз быстро поцеловала меня в губы на прощание, поправила платок и поспешила вниз по ступенькам. Улица по раннему времени была почти пустой. Фигура певицы удалялась быстро, ни разу Звягинцева не оглянулась.
Вернувшись в номер, я снова лёг на кровать, но уснуть уже не смог. Вспоминал своих. Там, почти за тысячу километров от Москвы, на Дону, наши войска уже занимали исходные позиции перед наступлением. Пехота Юго-Западного фронта пойдёт на румынские позиции. Следом в прорыв двинутся танковые корпуса. Завтра с юга ударит Сталинградский фронт, а двадцать третьего ноября в районе Калача передовые части двух фронтов встретятся и замкнут кольцо окружения. Паулюс со своей шестой армией, вместе с теми, кто сейчас продолжает штурмовать наши позиции, окажется в котле.
Я прислушивался к шуму просыпающейся за окном Москвы. Костя появился около девяти, невыспавшийся, но в чрезвычайно благодушном настроении. Он сел на край второй кровати, стянул шапку и со вздохом пригладил волосы.
— Лёха, у нас с тобой сегодня целый день в распоряжении. Что думаешь делать?
— А ты чего такой довольный?
— Галя. Такая, брат, девушка чудесная! Слушай, а деньги у тебя есть?
Деньги у меня были. Часть денежного довольствия с сентября шла матери по аттестату, а остальное за два месяца службы я почти не тратил, да и на что было тратить деньги в сталинградских развалинах? Сержантское денежное довольствие, полевые, и ещё перед отъездом Метелев сунул мне конверт и сказал, что там денежное поощрение по приказу командарма — за сто тридцать подтвержденных врагов. На фронте я даже не посмотрел, сколько там. Конверт открыл уже в гостинице, и денег оказалось больше, чем можно было ожидать. Хотя Костиным тысячам они и в подмётки не годились.
— Есть, — сказал я.
— У меня тоже есть, — Костя ухмыльнулся. — Ты думаешь, мы, лётчики, бедные? За каждый сбитый самолёт истребителю тысяча рублей полагается, приказ наркома, ещё с августа прошлого года. Девять сбитых у меня, девять тысяч премиальных, и все получены, понял? А куда их на аэродроме девать? Ну половину в фонд обороны перечислял, как все наши, но все равно много накопилось. Сегодня гуляем, Лёха!
— Всё не прогуляем.
— Тю-ю. Это ты так думаешь.
Для начала мы с ним, правда, направились в комендатуру. Там нам выдали по маленькой бумаге с лиловой печатью. Это был пропуск в закрытый отдел Мосторга на Петровке, в здании бывшего «Мюра и Мерилиза», где командированные фронтовики могли отовариться без карточек, по коммерческим ценам, а цены, как предупредил старший лейтенант, кусались.
— Берите что хотите. Только не спекулируйте, товарищи Герои, я вас очень прошу.
— А что, бывает и спекулируют? — с удивлением спросил Костя.
— Военные? Ещё как! — хмыкнул старший лейтенант. — Купят дефицитное, а потом спекулянтам сбывают на Тишинке.
* * *
При дневном свете Москва удивила меня многолюдьем. Машин на улицах было немного, зато общественный транспорт ходил исправно. По улице Горького двигались переполненные троллейбусы, пассажиры теснились у дверей, некоторые стояли прямо на ступеньках. Мимо проезжали грузовики, изредка попадались легковые «эмки» и длинные чёрные ЗИСы, в которых, судя по всему, разъезжало большое начальство. После Сталинграда непривычно было видеть столько целых зданий, исправных машин и людей, спокойно идущих по своим делам, не ожидая темноты и не оглядываясь. Попалась даже полуторка с газогенераторной установкой, у которой за кабиной возвышался металлический цилиндр, похожий на печку-буржуйку. На фарах многих автомобилей стояли специальные светомаскировочные шторки, оставлявшие лишь узкие щели для света.
Так что и на мирное время всё это не было похоже, тем более, что очень много на улицах было военных. Одни спешили по делам с портфелями, другие стояли в очередях вместе с гражданскими, а возле Центрального телеграфа дежурил патруль. У булочных тоже толпился народ. Люди переминались с ноги на ногу, прятали замёрзшие руки в рукава и терпеливо ждали своей очереди, сжимая продовольственные карточки. До ужасов блокадного Ленинграда Москве было, конечно, далеко, но и здесь