Барин - Дмитрий Шимохин
Он был выше меня на полголовы и шире, но это ему нисколько не помогло.
— За порядком у нас дежурные смотрят. У них повязка и с них спрос. Захотите повязку — заслужите, дело нехитрое. А покуда ее нет, ходите и не балуйте. Уяснили?
— Уяснили, — сказали оба разом.
— Ступайте.
Они ушли быстрым шагом, ни разу не обернувшись, а Яська все это время висел на поле и глядел им вслед с невыразимым торжеством.
— Отцепись, мелкий. Пальто порвешь.
Он ослабил хватку — и тут же вспомнил. Глаза сделались круглые, и он затанцевал на месте.
— Сеня! А килпис? Ты пливез килпис?
— Привез, — улыбнулся я, не удержавшись.
— Плавда⁈ — Он аж задохнулся. — А где? Покази! Покази, Сеня!
Я поставил саквояж на расчищенную ступеньку крыльца и вынул сверток.
Кирпич лежал на холстине — тяжелый, оранжеватый, с белой известью на боку.
Дежурный вытянул шею.
— Держи, — сказал я и вложил его Яське в здоровую руку. — Самый волшебный, какой ни на есть. Из кремлевской стены, не подобранный, не с земли — выбили из кладки, при мне.
Мелкий принял его обеими, и покалеченной тоже, культей снизу, чтоб не уронить, и замер.
Он держал этот обломок и глядел на него с любовью. Потом осторожно потыкал пальцем, понюхал, поскреб ногтем известь и посмотрел, что осталось на ногте.
— Тязелый, — сказал он шепотом.
Яська прижал кирпич к груди обеими руками и постоял так, а потом у него улыбка сползла, губы прыгнули, и он вдруг стал маленьким и жалким, каким я его давно не видел.
— Сеня, — сказал он. — А у нас тут такое.
Я почувствовал, как между лопаток пошел холодок.
— Ну?
— Васяна насего… — Он шмыгнул носом и вытер его рукавом, не выпуская кирпича. — Волки позолные заклыли. Тлетий день в каталазке сидит.
Глава 3
Глава 3
Интерлюдия
Пять дней тому назад
Кадетская шинель висела криво, и Аркадий не спеша поправил ее, чтобы хоть еще немного оттянуть разговор с отцом.
Вздохнув и глянув себе под ноги, он выпрямился и направился в его кабинет. Отец сидел под лампой в стеганом халате поверх мундирной рубахи и читал. Не поднял головы, когда сын вошел, и не поднял, когда тот встал у порога.
По стенам висело все, что осталось от службы. Сабля с потемневшим темляком. Снимок в раме — двадцать восемь человек в две шеренги, и половина из них уже покойники.
— Явился, — сказал Лев Васильевич, не отрываясь от бумаги.
— Отпустили до восьми, папенька. Едва выпросил.
— Еще бы. Тебя нынче и до ветру выпускать боязно.
Аркадий сжал зубы. Он мог бы сказать, что в корпусе все улеглось и никто ничего не говорит, только это было бы вранье.
Дверь скрипнула, и служанка внесла поднос — старая, сухонькая, в этом доме дольше, чем Аркадий на свете. Поставила чай, придвинула сахарницу.
— Барыня спрашивали, придете ли к ней, — сказала она негромко. — Оне нынче не встают. С самого утра.
— Что доктор? — спросил полковник, не поднимая головы.
— Скоро уж прийти должен.
— Ступай.
Служанка задержалась на секунду, взглянув на молодого барина, и вышла, притворив дверь.
— Папенька, — сказал он. — Я хочу с ним поговорить.
Лев Васильевич отложил бумагу.
— С кем?
— С Тропаревым. Пусть выйдет. — Голос дрогнул и окреп. — Я готов. Хоть на пистолетах, хоть на саблях, мне безразлично.
Отец смотрел на него долго.
— На саблях, — повторил он. — С ним?
— Он оскорбил нашу фамилию при всем…
— Молчи, — оборвал полковник.
Он поднялся, обошел стол и остановился напротив сына, заложив руки за спину.
— Ты, стало быть, желаешь послать вызов. Мальчишке пятнадцати лет, без чина, без звания, без дворянства. Понимаешь, что тебе ответят?
— Пусть отвечают, что…
— Тебе ответят: сударь, а с ним нельзя, он вам не равен. — Лев Васильевич говорил ровно, и от этой ровности делалось хуже, чем от крика. — И поднимут на смех вторично. Первый раз за перстень, второй — за то, что искал сатисфакции у лакейского сына. Вот тогда уже не отмоешься до седых волос. Да и дуэли нынче не жалуют.
Аркадий стоял красный.
— Дуэль есть дело между равными, — сказал отец. — А с этим нельзя. Тронь в открытую — и завтра ты, а не он, будешь объясняться.
— Так что же, терпеть⁈ — вырвался крик из Аркадия.
— Не кричи на меня, — сказано было негромко, но сын осекся.
Полковник поднялся и подошел к окну, постоял, глядя во двор, где дворник скреб лопатой по камню.
— Тридцать лет тому назад, — проговорил он, — такую тлю выпороли бы на конюшне и наутро забыли. Без суда, без газет, без разговоров. И никто бы слова не сказал, потому что всякий знал свое место.
Он повернулся.
— Нынче объяснять некому. Оттого и лезут.
— Папенька…
— Ты учись, — сказал Лев Васильевич. — Слышишь? Учись и держи язык за зубами. Про перстень забудь, про карты забудь. Спросят — молчи и гляди мимо. Через полгода найдут себе новую забаву.
— А он?
— А с ним я сам разберусь.
Аркадий поднял голову. Отец стоял против окна, и лица было не разобрать — только тяжелый силуэт да пальцы, сцепленные за спиной до хруста.
— Как? — тихо спросил кадет.
— Не твоя печаль, иди к матери, посиди там, ей приятно будет. И к восьми чтоб в корпусе.
Сын постоял еще немного, хотел сказать что-то и не регился. Дверь за ним затворилась.
Лев Васильевич вернулся к столу, но садиться не стал. Постоял, разглядывая старый снимок: двадцать восемь человек в две шеренги, и он сам, тогда еще поручик, третий слева во втором ряду.
Тля должна знать свое место, а коли не знает — ей объяснят так, чтобы запомнила на всю оставшуюся жизнь.
* * *— Погоди. — Я перехватил мелкого за плечо. — Что стряслось?
Яська зашмыгал и затараторил, глотая половину слов:
— Васян на лынке то стоял у лавки насей! А там музык какой-то к Ольге плистал, пьяный! Ну Васян ему и дал в молду! Один лаз всего дал, Сеня, сесное слово, один! А тот упал и залапал — глабят! И Васяна свалили и увели! Сивого тозе, токмо его то отпустили, а Васяна нет! Тлетий день нету!
«Ни на минуту нельзя оставить».
— Кто еще знает?
— Дык все! Ольга плакала, Кот со Спицей лугались! — развел руками Яська.
— Директор где? — тут же спросил я.
— У себя, гыде з есе, — махнул он рукой в сторону приюта.
Я подтолкнул мелкого к крыльцу.
— Кирпич держи, он