Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

— Это не оправдание. Это объяснение. Оправдываются, когда поймали. А тебя не поймали.

— А если поймают?

— А если поймают, расскажешь Голди про дрозофил.

Дик расхохотался и закашлялся дымом. Потом затушил окурок, повернулся ко мне.

— Слушай. Ты сегодня обратно в Нью-Йорк?

— Наверное. Есть предложение?

У Дика загорелись глаза за стёклами очков. — Голди у матери в Ньюпорте, на два дня. Дом пустой. Оставайся у меня. Я позову пару друзей с физфака, а Пегги… Пегги приведёт подружек. Из лаборатории, устроим мальчишник как у Хьюза, Кит. Только без Хьюза.

Ну и кто от такого откажется?

Адрес дома Дик продиктовал мне в своём кабинете, который был украшен совсем не по-университетски. Над письменным столом, заваленным распечатками и перфолентами, висела голова африканского буйвола с рогами, сросшимися на лбу в костяной шлем. На стене напротив — пять больших фотографий в одинаковых чёрных рамах: лев, леопард, слон, носорог и тот же буйвол. Большая пятёрка. На каждом снимке над тушей стоял длинный худой парень в пробковом шлеме и мятых шортах цвета хаки, с тяжёлой двустволкой на сгибе локтя. В очках. Рядом, чуть позади, — проводники-кикуйю в белых рубахах, и у всех был такой вид, будто они до сих пор не могут поверить, что этот очкарик попал. На полу у окна лежала шкура зебры, а в углу, вместо подставки для зонтов, стояла выдолбленная слоновья нога, из которой торчали логарифмические линейки.

Я подошёл к фотографии со львом. Пригляделся.

— Это ты⁈

— Я. — Дик даже не обернулся, он уже крутил телефонный диск. — Кения, пятьдесят первый год. Отец подарил на окончание Гарварда. Сказал: мужчина из нашей семьи должен хоть раз в жизни посмотреть в глаза тому, кто может его съесть.

— И ты смотрел?

— В глаза льву — да. С сорока шагов. — Он пожал плечами. — Кит, это та же баллистика. Масса пули, начальная скорость, поправка на ветер, на высоту над уровнем моря. Я считал траектории в блокноте, пока проводники на меня молились. Лев был моей лучшей лабораторной работой.

— А буйвол?

— Буйвол был хуже. — Дик дотронулся до шрама над бровью, которого я раньше не замечал. — Он пошёл на меня после первого выстрела. Тут уже было не до блокнота, пришлось еще дважды стрелять.

В трубке ответили. Дик назвал дворецкому моё имя, велел приготовить две гостевые комнаты и сказал, что сам будет к семи. Потом нацарапал адрес на обороте перфокарты и протянул мне: «Браттл-стрит».

Я ещё раз посмотрел на пять снимков. Тихий Дик с солонкой, который краснеет, когда речь заходит о блондинке из Сомервилля, в двадцать два года уложил всю большую пятёрку. В тихом омуте, как я уже сегодня убедился, водятся самые разные черти.

* * *

Хэнк вёл «Дипломат» по Браттл-стрит медленно, крутя головой. Здесь был другой Кембридж. Ни студентов, ни велосипедов, ни букинистов. Тихая широкая улица под старыми вязами, сомкнувшими кроны над мостовой, и вдоль неё дома, которым было по полтора-два века. Почти все белого цвета, с колоннами, балюстрадами, высокими трубами. Каждый стоял в глубине своего участка, за низкой оградой и лужайкой, и смотрел на улицу так, как смотрит пожилая дама из ложи на опоздавших в партер.

— Тут при Вашингтоне тори жили, — сказал Хэнк, сверившись с атласом. — Которые за английского короля. Их потом выгнали, а дома остались.

— Ты где это вычитал?

— На заправке буклет взял. Для туристов.

Дом Дика оказался в самом конце, ближе к реке. Квадратный, двухэтажный, с мансардой, выкрашенный в пастельный цвет. По фасаду — четыре белые колонны в два этажа, над ними треугольный фронтон с круглым окошком. Окна высокие, с частыми переплётами и чёрными ставнями. Перед домом подстриженная лужайка, дорожка из красного кирпича и два куста сирени у крыльца, белая и лиловая, в полном цвету, так что запах стоял по всей улице.

Не поместье «Ловеласа» на Холмби-Хиллз, с бассейном, теннисным кортом и зайками в купальниках. Но на этом доме было написано другое: «нас здесь знают двести лет». Свадебный подарок от Вандербильтов-старших, не иначе.

На крыльце уже ждал дворецкий. Высокий, седой, в сером костюме. Он пережил трёх хозяев и, судя по выправке, собирался пережить и четвёртого. Он посмотрел на восьмиколёсный золотой «Дипломат», въехавший на кирпичную дорожку, и на секунду моргнул чаще обычного. Это было единственное проявление чувств, которое он себе позволил.

— Мистер Миллер. Добро пожаловать. Меня зовут Эббот. Мистер Вандербильт предупредил о вашем визите. Гостевые комнаты готовы.

Нас провели наверх. Лестница с резными перилами, на стенах гравюры с парусниками и портреты каких-то бакенбардистых мужчин, видимо, предков. Моя комната оказалась угловой: кровать с балдахином на четырёх столбиках, камин, кресло у окна, выходящего в сад, и ванная с огромной ванной на львиных лапах. Хэнку отвели комнату через коридор, поменьше, но тоже с камином. Хэнк заглянул туда, посмотрел на кровать с балдахином и сказал, что в такой будет спать, как покойник в гробу на отпевании.

— А сад у них есть? — спросил он, выглянув в окно моей комнаты.

Сад был. Позади дома, за террасой, тянулся прямоугольный газон, обсаженный по краям самшитом, подстриженным в аккуратные шары. Клумбы с тюльпанами, старая яблоня в цвету. А в центре стоял фонтан: каменная чаша на трёх ногах, а в ней бронзовый мальчишка с рыбой в руках, изо рта у рыбы била тонкая струйка воды. Вода журчала, переливаясь через край чаши в круглый бассейн внизу, и солнце играло в брызгах.

— Бассейна нет, — констатировал Хэнк.

— Зато фонтан работает.

— Вот это хорошо. — Он отвернулся от окна, и я увидел у него на лице выражение, которое уже знал. — Босс, пошли тренироваться!

— Хэнк…

— Пошли, пошли. Я покажу одну штуку, которую мне на Окинаве показывал старик в Нахе.

* * *

Через десять минут мы стояли на газоне у фонтана, босиком, в тренировочных брюках и майках. Трава была тёплая и чуть влажная. Хэнк держал в руках два чёрных шёлковых шарфа, которые без зазрения совести стянул с вешалки в холле.

— Завязывай глаза.

— Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда. Старик говорил: глаза врут. Кто ими