Хирург из будущего - Федор Серегин

К середине октября Одесса оправилась от ран. Разрушенный пакгауз разобрали на доски, сгоревший причал отстроили заново, убитых похоронили на городском кладбище под звуки «Марсельезы». Снова работали рынки, дымили трубы заводов, в порту разгружали баржи. Но над всем этим привычным шумом висело напряжение.

Весть пришла с оказией. Связной из Севастополя — молодой матрос, почти мальчишка, с обветренным лицом и нервными руками — привёз пакет на имя Совета. Его провели в штаб, и через полчаса я уже держал в руках донесение.

— Читай вслух, — попросил Матюшенко, стоя у карты.

Я развернул листок. Почерк торопливый, буквы плясали, но смысл был ясен.

«Товарищи. В Севастополе назревает восстание. Крейсер „Очаков“ готов поднять красный флаг. Команда распропагандирована, офицеры бессильны. Руководит делом отставной лейтенант Пётр Петрович Шмидт. Человек честный, преданный делу революции. Просит связи с Одессой. Ждёт ответа. С товарищеским приветом — Севастопольский комитет РСДРП».

В комнате повисла тишина. Матюшенко оторвался от карты, Фельдман замер с пером в руке. Людмила стояла у окна и смотрела на меня с тем особым выражением, которое я уже привык распознавать: она ждала решения.

— Ну что, — я обвёл всех взглядом. — Вот оно.

— «Очаков», — задумчиво повторил Матюшенко. — Мощный крейсер. Если присоединится к нам, будет три крупных корабля. Это уже не эскадра, а флот.

— Если, — хмыкнул Березовский. — Мы даже не знаем, кто такой этот Шмидт. Отставной лейтенант? Звучит как авантюра.

— Шмидт не авантюрист, — возразил Фельдман. — Я слышал о нём от подпольщиков. Он выступал с речами, его уважают матросы. Единственный офицер, который открыто перешёл на сторону революции.

— Единственный, кроме меня, — поправил я негромко.

— Кроме тебя, — согласился Фельдман.

— Это не значит, что ему можно доверять, — не сдавался Березовский. — Может, он хочет использовать нас, чтобы захватить власть в Севастополе, а потом выкинуть за борт?

— Может. А может, он единственный шанс расширить восстание. Если не пойдём на соединение, так и останемся в Одессе. А Одессу, как мы видели, можно осадить.

— Я считаю, нужно идти, — вдруг сказала Людмила, и все обернулись к ней. — Я не знаю этого Шмидта, но знаю, что без флота мы обречены. Если «Очаков» поднимется без нас, его раздавят. А если поддержим будет шанс.

— Я тоже за, — кивнул Матюшенко. — Но не сейчас.

— Почему? — спросил Фельдман.

— Мы только что отбили второй штурм. Команда вымотана, раненым нужен покой. Выйдем в море сейчас — нас могут перехватить на марше. Нужно дождаться приказа из центра и восстановить силы.

— Сколько тебе нужно?

— Две-три недели. Тогда будем готовы.

Я задумался. Матюшенко был прав: после второго штурма эскадра не в лучшей форме — уголь на исходе, раненые требуют ухода. Бросаться в бой сейчас значило рисковать всем.

— Хорошо. Ждём приказа из центра. Но связь со Шмидтом устанавливаем немедленно. Фельдман, подготовь курьера в Севастополь. Пусть передаст, что мы готовы объединиться, но нужно время. И запроси инструкции от Красина.

— Будет сделано.

Я вышел из штаба и пошёл по набережной. Ночь была тёмной, безлунной, звёзды над морем казались особенно яркими. Где-то там, за горизонтом, лежал Севастополь, и где-то там, на крейсере «Очаков», лейтенант Шмидт ждал ответа.

Я остановился у парапета и долго смотрел в море. Реальная история, которую я знал из прошлой жизни, была другой. Шмидт поднял восстание в ноябре, уже после того, как «Потёмкин» сдался в Румынии. Он действовал в одиночку и проиграл. Его расстреляли. Но сейчас всё было иначе. Сейчас у Шмидта был шанс, и этот шанс зависел от нас.

Я достал тетрадь и записал: «Октябрь. Вести из Севастополя. Шмидт. „Очаков“. Нужно решаться». Закрыл тетрадь и долго стоял, глядя на звёзды. За спиной, в штабе, ещё горел свет, и мои товарищи спорили о будущем. А я думал о том, что будущее — это не то, что случается само. Это то, что мы делаем своими руками. И если мы не сделаем его сейчас, за нас его сделает кто-то другой.

Конец октября пришёл с холодным ветром и первыми заморозками. Порт опустел, только редкие патрульные маячили на причалах. В городе топили печи, над крышами поднимались дымы, сливаясь с низким серым небом.

Я сидел в штабе, просматривал сводки. Раненые возвращались в строй, обучение дружин шло полным ходом, Гольдберг уже вёл занятия самостоятельно и рассылал по городу фельдшеров, подготовленных за последние недели. Но я чувствовал: эта тишина затишье перед бурей. Связной из Севастополя ещё не вернулся, от Красина не было вестей долго. Неизвестность давила сильнее любого боя.

Дверь распахнулась, и вошёл Фельдман — за ним, тяжело дыша, ввалился человек в запылённой дорожной одежде. Я сразу узнал этот тип: связной, из тех, кто месяцами колесит по империи, передавая шифровки и рискуя головой на каждом жандармском посту.

— Товарищ Туманов, — выпалил он, стаскивая шапку, — пакет из Петербурга от Красина. Лично в руки.

Я взял пакет, разорвал сургуч и развернул письмо. В кабинете собрались все и даже Пётр, который как раз принёс чай и теперь замер у дверей с подносом в руках.

— Читай, — произнёс Матюшенко.

Я откашлялся и начал:

«Товарищи. Всероссийская стачка набирает силу. Петербург парализован, Москва на грани восстания. В этих условиях Центр считает необходимым активизировать действия на юге. Приказываю: немедленно выступить на соединение с товарищем Шмидтом в Севастополе. Объединёнными силами флота нанести удар по правительственным войскам и установить контроль над Черноморским побережьем. Время пришло. С товарищеским приветом — Красин».

Тишина. Я опустил письмо и обвёл всех взглядом. Матюшенко стоял у карты, скрестив руки. Фельдман сжимал пенсне так, что оно вот-вот треснет. Березовский задумчиво тёр переносицу. Людмила смотрела на меня с тем самым выражением: «Я готова. Веди».

— Ну, товарищи, — произнёс я наконец, — дождались.

— «Приказываю», — хмыкнул Березовский. — Красин умеет выбирать слова.

— Он прав. Если мы сейчас не выступим, стачка может захлебнуться. Правительство стягивает войска. Медлить дальше нельзя.

— Сколько у нас на сборы? — спросил Матюшенко.

— Двое суток. Подготовить эскадру, пополнить запасы угля и воды, дать последние инструкции Совету. Одесса остаётся без нас и должна выстоять.

— Я остаюсь, — вдруг произнёс Березовский.

Все обернулись к нему.

— Ты? —