Хирург из будущего - Федор Серегин

— Николаев всё. Восстание подавлено. Я сделала что могла: организовала подпольную сеть, оставила людей, обучила их. Но удержать город не удалось — стянули два полка и артиллерию. Мы отбивались две недели, потом ушли. Четверо убитых, двенадцать раненых. Оружие спрятали. Связь с подпольем будет держать местный комитет.

— Ты сама как?

— Живая, — она чуть улыбнулась. — Устала как собака, но живая.

— Спасибо.

— За что? Я не удержала город.

— Ты удержала людей. Создала сеть, сохранила оружие. В нынешней ситуации это больше, чем победа.

Она посмотрела долгим взглядом.

— А ты? Я слышала о штурме, о письме от Ленина.

— Штурм отбили без потерь. Письмо получили. Ленин намекает на объединение со Шмидтом в Севастополе. Я думаю над этим.

— Всегда ты думаешь. Ты когда-нибудь отдыхаешь, Туманов?

— Только когда пишу книгу.

— Книгу?

— Медицинский дневник, покажу потом. А сейчас отдыхай.

Она поднялась и вдруг покачнулась — усталость накатила разом. Я подхватил её под локоть, она оперлась на меня, на секунду закрыв глаза.

— Прости. Просто устала.

— Ничего. Пойдём.

Я проводил её до каюты. У двери остановился, не решаясь войти. Она обернулась.

— Туманов.

— Что?

— Я рада, что вернулась.

— Я тоже. Очень рад.

Она улыбнулась и закрыла дверь. Я остался в коридоре, привалившись к переборке, и вдруг почувствовал, как отпускает. Она вернулась. Живая. Уставшая, но живая. Это было главное.

Вечером мы стояли на корме, глядя на закат. Солнце садилось в море, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Ветер тёплый, с привкусом соли и осени. Она куталась в шинель и молчала, я молчал тоже. Мы оба понимали: впереди ещё много боёв, потерь, решений, от которых будет тошно. Но сейчас, в этот момент, мы были вместе.

— О чём думаешь? — спросила она, не оборачиваясь.

— О будущем. О том, что будет, когда всё закончится.

— Ты веришь, что закончится?

— Верю. Если не верить — зачем всё это?

Она повернулась, и в её глазах я увидел то, чего не замечал раньше. Тепло. Спрятанное глубоко, под слоями стали и недоверия, но настоящее.

— Знаешь, до встречи с тобой я не верила. Думала перебьют нас всех, и всё. А теперь, кажется, верю.

— Это хорошо, — я взял её за руку. — Значит, я не зря здесь.

— Не зря, — она сжала мою ладонь.

Мы стояли на корме, глядя на закат. Где-то впереди был Севастополь, Шмидт, Москва. Но сейчас, на этой палубе, посреди чужого моря, я был дома. Потому что дом это люди. И один из этих людей стоял рядом, сжимая мою ладонь в своей.

Вторая попытка штурма началась ранним утром. Солнце только поднималось над морем, когда с сигнального поста доложили: на горизонте дымы. На этот раз не три миноносца, а пять, не один транспорт, а два, и где-то за ними, по словам наблюдателей, маячил броненосец — старый, тихоходный, но всё же броненосец с орудиями главного калибра.

— Готовятся всерьёз, — Матюшенко стоял на мостике «Потёмкина», вглядываясь в горизонт. — Два полка пехоты, артиллерийская батарея, кавалерия. Плюс корабельная поддержка. Хотят раздавить числом.

— Не выйдет. У нас береговые батареи, дружины и два броненосца. Встретим как полагается.

Но в душе я понимал: этот бой будет тяжелее первого. Матросы занимали боевые посты, рабочие дружины строились у порта, Плесков мрачный и собранный обходил линию обороны. Лица напряжённые, но спокойные. Никто не паниковал, никто не бежал. Эти люди уже прошли через бои и знали, что делать.

Бой начался с артиллерийской канонады. Вражеский броненосец открыл огонь по порту, целясь в склады и причалы. «Потёмкин» ответил из главного калибра, и над гаванью прокатился грохот, от которого заложило уши. Береговые батареи били по транспортам, стараясь не подпустить их к причалам. Один транспорт загорелся и начал оседать на корму, но второй, прикрываясь дымом, высадил десант на северной окраине порта.

Пехота пошла в атаку: серые шинели, штыки наперевес, около двухсот человек. Их встретили дружины, и на узких улочках у порта закипел бой: стрельба, крики, звон металла. Кавалерия попыталась прорваться вдоль набережной, но напоролась на пулемётный огонь и откатилась, оставив на мостовой десяток убитых лошадей.

Я командовал санитарной командой. В полевом лазарете, развёрнутом прямо в портовом пакгаузе, было не продохнуть от раненых: матросы, дружинники, несколько солдат противника, которым мы оказывали помощь наравне со своими. Гольдберг работал рядом, не поднимая головы, штопал одну рану за другой, словно заправский полевой хирург.

— Зря вы тогда во мне сомневались, — бросил он, перехватывая мой взгляд.

— Я не сомневался. Я ждал, когда вы сами в себя поверите.

К полудню атака захлебнулась. Пехота, потеряв убитыми и ранеными около полусотни человек, отступила к транспорту. Кавалерия, так и не прорвавшись, ушла обратно. Броненосец, получив два попадания в надстройку, вышел из боя и дымил на горизонте.

— Всё, — выдохнул Матюшенко, опуская бинокль. — Отбились.

— Отбились, — повторил я, глядя на разрушения в порту. — Но какой ценой?

Цена оказалась высокой. Семеро убитых, двадцать три раненых, из них пятеро тяжёлых. Разрушен склад, повреждён причал, сгорел пакгауз. Мы выиграли, но потери росли с каждым боем. Я смотрел на список погибших и думал о том, что каждый из них был не просто бойцом — человеком с семьёй, прошлым, надеждами. И каждой смертью мы платили за свободу, которая ещё не наступила.

Вечером в штабе Матюшенко развернул карту.

— Они будут пытаться снова. Через месяц, может, раньше. С каждым разом сил у них больше, а у нас меньше. Мы теряем людей. Добровольцы приходят, но они необучены, а против нас регулярная армия.

— Значит, нужно расширять восстание, — я потёр уставшие глаза. — Связь со Шмидтом, поддержка из центра, оружие от Красина. Если останемся только в Одессе, нас рано или поздно задавят числом.

— Ты прав, — Матюшенко кивнул. — Пора.

Я вышел из штаба и пошёл по набережной. Город затихал, перевязывая раны после боя. В окнах горели свечи, где-то далеко играла шарманка — словно ничего не случилось. Я достал тетрадь и при свете уличного фонаря сделал короткую запись: «Сентябрь. Второй штурм отбит. Потери растут. Нужно действовать». Закрыл тетрадь и долго стоял, глядя на тёмное