Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

Лариса листала тетрадку к последней странице, пропуская столбики, где считала долг до тридцатого ноября. Про Кириллово «1.11 — ожила» я Ларисе говорить не стал: о двери она слышать не хочет. Весь долг комиссия с поездок до тридцатого не закроет, но каждая тысяча в кассе — тысяча, которой «Ладья» Ларису уже не прижмёт.

Лариса крупно вывела на последней странице «Мимо графьёв» и подчеркнула дважды, второй раз с нажимом.

— Вот и девиз у комиссионки, — объявила она.

* * *

К полуночи я погасил лампу в витрине и прошёл в приёмную. Торгов в эту ночь не было, у Книги шли показы лотов. Ближе всех к столу Хранительницы выставил свою вещь Кирилл: фарфоровую сахарницу с голубой каёмкой. Такая есть в серванте у половины Уралмаша, только у Уралмаша сахар кончается. Над этой висела плашка:

Предмет: сахарница фарфоровая.

Свойства предмета

Что делает: сахар в ней не кончается, пока за столом пьют чай.

Зарок: никого за столом не обносить.

Вторая цена: 12 очков.

Именной курс: 30 очков.

Рядом с Кириллом стоял Жека и держал пустую коробку из-под сахарницы, как официант поднос. Кирилл налил из термоса две чашки, себе и Жеке. Обнеси он за столом хоть одного, сахарница стала бы простой. Жека сунул коробку под мышку и насыпал себе в чашку четыре ложки сахару, Кирилл — две, а сахар в сахарнице стоял вровень с каёмкой.

Телефон Кирилл прислонил к стопке каталогов, объективом к Книге. У вдовы он разглядывал моё лицо от холодильника, а сегодня, похоже, решил записать, с каким лицом я говорю у Книги. Плашку я прочитал с лицом приёмщика, которому принесли сервиз «Мадонна»: видали мы эту «Мадонну», в каждом серванте по две. С тем же лицом я подошёл к ним, и Кирилл молча налил третью чашку и подвинул ко мне. Зарок не спрашивает, кого ты рад видеть.

— Спасибо, я со своим термосом, — отказался я и повернулся к Жеке. — Днём я звонил Кабанову. Он мне ответил: «Табличка моя, кому хочу, тому и продаю». А в книге старика Ветрова против вашей двери стоит сегодняшнее число. Кабанов продаёт табличку «Ладье», и продаёт сегодня. Ключ от вашей двери висит у Надежды Аркадьевны на поясе. Умрёт дверь — замолчит ключ, как у Грачёва. Подходи и слушай, звенит ли. А моя витрина до утра открыта.

— Я через свою дверь только что вошёл, — не поверил Жека и покрепче перехватил коробку.

Кирилл над своей чашкой всё слышал. Пусть гадает, сколько я вычитал в книге Ветрова.

У стола Хранительницы я встал спиной к каталогам, и телефон теперь снимал мой затылок.

— Надежда Аркадьевна, послушайте ключ от Сениной двери на Калинина, — попросил я вполголоса. — Днём Сеня Пахомов при мне отказал «Ладье», а «Ладья» умеет перезванивать.

Надежда Аркадьевна нашла на связке маленький ключ с ушком-домиком и тронула его ногтем. Ключ звякнул коротко и чисто.

— Жив, — определила она.

— И запишите гостьей на завтрашнюю ночь Беляеву Галину Петровну, мою маму, — добавил я. — Я обещал показать ей торги.

— Хорошо, Беляев. Приводите, — ответила Хранительница и вписала маму в Книгу.

Показ кончился. Хранительница поднялась, и связка у неё на поясе звякнула вся, кроме одного ключа. Его она сняла с кольца и положила на ладонь. Латунь серела у меня на глазах, как серебряная ложка, забытая в яичном салате, только не за неделю, а за секунды.

— Дверь «Трёх полос», — объявила Надежда Аркадьевна. — Её держала табличка Кабанова.

Она выдвинула ящик стола и опустила ключ к мёртвым. Их там лежало около сорока, бородками в одну сторону. Живых ключей у неё на поясе я насчитал восемь. Восемь дверей на миллионный город.

У меня дух захватило. Весь живой Аукцион города висел на одном поясе, как ключи от комнат у вахтёрши в общаге. Про четыре двери из восьми я знал, что их держит. Две — самовар Тамары Павловны и шапка Валентины Петровны, через них ходит мой Дом. Третью — Сенина ключница, которая сегодня так и осталась у Сени. Четвёртую — гипсовая розетка Ветрова, утром я стоял перед ней. Хорошо, что телефон снимал мой затылок: скучного лица приёмщика, которому несут «Мадонну», я бы сейчас не удержал.

Жека стоял белый, прижимая к груди пустую коробку.

— Вот же гад, Кабанов… — выдохнул он. — Даже не предупредил! — Жека развернулся к Кириллу. — Кирилл Андреич, а мне домой как? Через чужую дверь без записи не выпустят.

Кирилл убрал телефон в карман, отпил чаю и только тогда назвал условие:

— Запишу гостем. Отработаешь до конца месяца.

Жека посмотрел на сахарницу, потом на Кирилла.

— Табличку-то вы и купили, — сообразил Жека. — Я при вас весь показ коробку держал, а вы молчали. Дверь мою купили, а выход мне в долг продаёте?

Кирилл постучал ложечкой о край чашки, хотя сахар давно разошёлся. Жека поставил коробку на сукно рядом с сахарницей.

— Нет уж, — отказался он. — Семнадцать дней за одну ночь — это не выход, а кредит. Долгов у меня и так хватает.

Жека повернулся ко мне и спросил напрямую:

— А ты за выход чего хочешь, приёмщик?

Возьми я с него хоть рубль, вышло бы то же, что у Кирилла, только дешевле.

— Ничего, — ответил я. — Ты мне за три тысячи чемодан на сто десять очков отдал. Считай, выход ты тогда же и оплатил.

Жека открыл рот, но так ничего и не придумал.

— Надежда Аркадьевна, запишите его моим гостем на эту ночь, — попросил я.

Хранительница снова раскрыла Книгу и обмакнула перо.

— Шестаков Евгений, гость Беляева, на эту ночь, — проговорила она, выводя строку. — Выйдете через витрину Беляева.

Фамилию Жеки я услышал впервые. Теперь я смогу дозвониться ему по имени и фамилии.

— Пошли, беспризорный, — позвал я.

Когда мы отошли от стола, Кирилл долил себе чаю и на нас больше не смотрел.

По коридору Жека шёл за мной след в след, как по чужому подъезду. Мы шагнули в стекло. В тёмном магазине пахло Ларисиным кофе и нафталином от шуб. Жека задел плечом вешалку с дублёнками и выругался шёпотом, как в музее. Я открыл ему дверь на улицу.

На крыльце он остановился у нашей картонки «Деньги сразу».

— Я тут бабке за