Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

— Я обещал до рубля, — напомнил я и взял свёрток обратно. — Значит, считаем.

Я развернул кальку и вложил ей в руку пять тысячных купюр, по одной, называя вслух сумму.

— Как в сберкассе, — засмеялась Клавдия Семёновна. — Коля мне так зарплату считал, прямо в фартук. — Она сложила деньги вдвое. — Коле на оградку. Памятник поставила, а оградку не потянула.

На пороге я задержался.

— Клавдия Семёновна, а отец Германа Ветрова к Коле часто ходил? — спросил я. — Запись про Колю ведь он делал.

— Я ночью тоже лежала и думала, — призналась она. — Лев Германович. По субботам, лет двадцать. За стол ни разу не сел, стоял в прихожей с палкой, как на вокзале. Коля ему кофе нальёт, а он понюхает и отдаст. Постоит и пишет в свою книжищу. Коля смеялся: Лев Германович нас в опись вносит.

Двадцать лет к одному Коле по субботам. А сколько таких прихожих было у старика по городу?

* * *

К одиннадцати я был у Ветрова. Мастерская занимала первый этаж старого купеческого дома в центре. В бывшей витрине на подставке стояла гипсовая розетка в метр шириной, из тех, что крепят к потолку под люстру. Над ней висела плашка, повёрнутая в мастерскую: «держит дверь для своих», зарок «не продавать». Слово в слово как над нашим самоваром. У Ларисы дверь держит самовар, у Валентины Петровны шапка, а здесь — розетка с купеческого потолка, под которой сто лет назад пили чай. Я простоял перед ней дольше, чем требовала вежливость.

Ветров сидел за верстаком и резал дубовые жёлуди для балясин галереи. Готовые лежали рядком на газете, один в один.

— Ваш час, приёмщик, — сказал он вместо «здравствуйте» и отложил резец.

Я положил смартфон на верстак экраном вниз, как условились. Ветров развязал бечёвку, раскрыл книгу на первом листе, надел на шею секундомер на шнурке, щёлкнул кнопкой и придержал ладонью угол обложки.

Плашки над книгой не висело. Обычная амбарная книга с типографскими графами, в таких в сельпо вели приход. Сорок лет старик Ветров вносил в неё, где в городе вход на Аукцион, какая вещь его держит, кто через него ходит и кто чем живёт.

Начиналась книга смешно. «Прокат на Победы. Вход — витрина. Привратник — пылесос „Ракета“. Свои — кассирша Дуся и её кот». «Баня на Бакинских. Привратник — шайка. Свои — банщик Федя, когда трезвый». На полях, другими чернилами: «Баню снесли. Федю трезвым так и не застал». Я прыснул. Дальше строки вычёркивали год за годом, и смеяться стало не над чем.

На Ильича я остановился. «Соколова Т. П., комиссионка на Ильича. Вход — витрина. Вещи от неё уходят мимо нас». Ниже дрожащей рукой, уже в девятнадцатом году: «Т. П. умерла. Витрина мёртвая. Место ждёт».

Поля рядом были светлее остальной бумаги и шершавые, как замша. Такую замшу я видел на крышках часов, где кто-то сводил чужую дарственную.

— Лампу разрешите, Герман Львович? — попросил я.

Ветров подвинул ко мне лампу на струбцине. Я уложил её почти на страницу, чтобы свет шёл вскользь. Графит резинка сняла, а бороздки остались, и каждая буква отбросила тень. Я даже дышать перестал. Люблю, когда бумага врёт неумело.

«1.11 — ожила».

Тире с загнутым хвостиком я уже видел под своей описью к Ларисиному договору. Так пишет Кирилл. Первое ноября — ночь, когда наше стекло впервые пустило меня внутрь.

Я повёл лампой вниз. Против невычеркнутых строк почти везде проступал карандаш: чья-то беда и сколько она стоит. Против Гриши стояло «жена, обл., 38». Тут гадать не пришлось: Гриша сам говорил при мне в Доме быта, что Зуле в областной на лечение уходит тридцать восемь тысяч в месяц. Свои сорок тысяч в месяц мастерам Кирилл, похоже, считал от этой строчки. На этих листах против одиннадцати строк стояли галочка и «куп.»: этих привратников «Ладья» уже купила. Кирилл не угадывал, у кого беда. По строкам старика он находил дверь, а беду вписывал рядом сам.

Ветров перегнулся через верстак и сам наклонил книгу к лампе.

— «Ладья» мне её этой ночью вернула, — глухо сказал он. — Я до утра листал. Обрез, переплёт, каждый лист. И ничего не увидел.

— Вы смотрели, не порвали ли, — ответил я. — А я смотрел, что стёрли.

Ветров помолчал.

— Хороший у вас глаз, приёмщик, — признал он.

Я развернул лампу к нему.

— Сбоку и низко, — подсказал я. — Как гравировку на крышке.

Ветров повёл светом по полям, медленно, по сантиметру. Против «Трёх полос» проступило «13.11».

— Сегодняшнее, — сказал Ветров. Пальцы у него на обложке сжались. — «Ладья» писала в отцовской книге. Карандашом. Как в тетрадке по арифметике.

— И стирала как двоечник, — заметил я и забрал лампу. — А «куп.» против «Трёх полос» поставить ещё не успела. Похоже, их дверь покупают сегодня.

* * *

Через три страницы лампа нашла ещё одну стёртую пометку. Строку старик вписал фиолетовыми чернилами: «Часы и ключи, подвал на Калинина. Вход — стекло в двери подвала. Привратник — ключница-домик. Свои — Сеня Пахомов и кто с часами придёт». Рядом проступил карандаш Кирилла: «аренда, долг 48, 25.11».

Сорок восемь тысяч долга за аренду, срок — двадцать пятое ноября, а галочки «куп.» нет. Ключницу «Ладья» ещё не купила, зато знала, к какому дню Сеню прижмёт аренда. Значит, к Сене мне надо раньше двадцать пятого и раньше «Ладьи». Сегодня же.

— А ваши двери «Ладья» по этой книге тоже считала, Герман Львович? — спросил я и посмотрел на гипсовую розетку в витрине.

— Отцовских дверей считать уже было нечего, — ответил Ветров, не снимая ладони с обложки. — У отца было пять личных дверей: его места, его привратники. Умерли вместе с ним, в одну неделю, в августе. — Он кивнул на розетку. — Сам я хожу через неё.

Я молча вернул лампу на страницу.

Секундомер показывал пятьдесят минут, когда я дошёл до последнего листа. Бумаги старику не хватило, и последнюю запись он вывел прямо на картоне задней обложки: «Кофемолка Н. Ш. Меняет зарок. Новый зарок вещь берёт по хозяину: чем грешен, тем и свяжет. Видел трижды».

«Н. Ш.» — Николай Шувалов, Колина кофемолка. Выпьешь Колиного кофе — и твоя вещь возьмёт новый зарок, по твоим же