Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

Сквозь открытую дверь зала было видно, как Ветров положил листок перед Кириллом. Кирилл прочитал, нашёл меня глазами через весь зал и поднялся из-за стола.

Алла отдала мне деньги в кальке, и я убрал свёрток во внутренний карман. Футляр был у меня в левой руке. Продавал готовальню теперь я, и, пока держал её, у меня оставалась одна проба — как тогда с «Паркером». В правую руку я взял свой карандаш, простой «Конструктор» за двенадцать рублей, которым пишу цены, и чистую бирку на нитке.

На бирке я начертил то, что пять лет назад было в моём заключении: мост механизма, баланс и крестик там, где под циферблатом процарапана подпись. По памяти, но без ошибки. Под чертежом написал: «Атрибуция: Гладких».

«Атрибуция» легла серым, как всегда. На «Г» грифель скрипнул и поехал, как по льду, и от фамилии на бирке не осталось ни буквы. Я написал рядом: «Беляев». Легло. Каждая буква, до последней.

Пять лет у меня не было ни одной бумаги, где под моей находкой стояла бы моя фамилия. Теперь была — бирка за копейку. Я сунул её во внутренний карман, к кальке, и застегнул молнию. Потом застегнул ещё раз, хотя хватило бы и одного.

Внутри у меня играл весь духовой оркестр Уралмашзавода, с тарелками и большим барабаном. В дверях зала уже стоял Кирилл, с моим листком между пальцами, и смотрел на Книгу.

Я отдал Алле футляр, и в ту же секунду над Книгой повисла общая строка, на всю приёмную:

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +95 очков.

А перед глазами — моя:

Готовальня — Кравец. +95 очков тебе. Твой счёт: 380 очков.

Триста восемьдесят очков. Сила готовальни легла в мой «Конструктор». Начерченное им нельзя подписать чужой фамилией. Что для карандаша значит «чертить только своё», покажет первый же чертёж, который я сделаю им не для бирки.

Кирилл прочитал общую строку, потом ещё раз мой листок, сложил его вдвое и ушёл к своему столу.

Алла тем временем вошла в зал и остановилась у колонны, прямо под лампой. Тут она и увидела плашку. Над футляром у неё в руках повисли строки, те самые, что я читал утром с площадки, только без нижней: её вижу я один. Она прочитала их один раз, сверху вниз.

Достала из сумки свой лист ватмана с фамилией, сложила вчетверо и убрала в футляр, под крышку, поверх циркулей. И только тогда села на край ближайшего стола, прямо на сукно, и заплакала. Коротко, зло, стесняясь людей вокруг.

— Двадцать два года. — Когда я подошёл, Алла вытерла глаза тыльной стороной ладони, как вытирают графит. — Я думала, бумага жирная. Или вы фокусник. Вы фокусник?

— Приёмщик, — ответил я.

Вот теперь я улыбнулся. Строка уже висела, прятать было нечего.

Ветров подошёл к нам и коротко поклонился Алле. Потом посмотрел через зал, к столу «Ладьи». Кирилл сидел за ним и развязывал бечёвку на толстой амбарной книге в клеёнке.

Ветров снова поправил манжету. Гипсовую пыль с неё он так и не счистил.

Он пошёл через весь зал к столу «Ладьи». Гладких поднялся ему навстречу. Руки не подал, Ветров тоже. Кирилл раскрыл книгу, перевернул несколько страниц и подвинул к Ветрову. Тот проверил начало, конец и провёл большим пальцем по обрезу. Мой листок Кирилл вложил в прозрачный файл, к дневной ксерокопии, и положил перед Ветровым другой лист. Ветров прочитал, подписал, один экземпляр убрал в карман и взял книгу под мышку.

Теперь у «Ладьи» было моё «больше», написанное до строки.

Гладких проводил Ветрова взглядом и посмотрел на меня. Я глаз не отвёл, и мне было весело. Теперь у него был мой прогноз, который сошёлся со строкой. Как я выбрал Аллу, записка ему не сказала. Бирка лежала у меня во внутреннем кармане, и доставать её я не собирался.

Валентина Петровна поднялась из-за стола нашего «Дома быта», подошла ко мне и сказала тихо, для неё совсем тихо:

— Деточка, это ж отцовская. Видала я её у старика на коленях, сорок лет он с ней ходил. Там весь город, кто чем живёт.

Записи. Адреса, люди, кто на какую табличку ходит смотреть. И, надо думать, Кириллов список гаражей в «Моторе», где все хозяева — покойники. Кирилл знал адрес на Шефской ещё до звонка Жеки.

Ветров тем временем пересёк зал и остановился передо мной. Встал спиной к столу «Ладьи» и раскрыл книгу.

На форзаце фиолетовыми чернилами стояло «Л. Г. Ветров. 1986». Первый лист открывался словом «Входы», и под ним столбиком шли номера. Дальше заголовка я не продвинулся: Ветров закрыл книгу и прижал обложку ладонью.

— Это не в счёт часа, — предупредил Ветров. — Чтобы вы знали, за что писали.

— Завтра в одиннадцать у вас в мастерской и узнаю, — ответил я. — Час, как условились.

— Час, — кивнул Ветров. — Вы ещё у вдовы знали, что выйдет больше сорока?

— В Алле был уверен, — ответил я. — А как выбрал, сложите сами, Герман Львович. Вы же собирались.

Ветров не ответил. Завязал бечёвку тем же узлом и ушёл к выходу с книгой под мышкой.

«Ладья» ездила по этим записям раньше нас. Завтра у меня будет час, чтобы выбрать, с какой двери начать самому.

Сегодня я нашёл нужного человека для одной вещи и получил девяносто пять очков.

В книге таких историй могло быть на годы работы.

Тринадцатого ноября, в пятницу, в половине десятого утра я поднимался на четвёртый этаж на Шефской. Пятница, тринадцатое, оценщика не пугает: подделки несут и по понедельникам. Во внутреннем кармане у меня лежали пять тысяч рублей для Клавдии Семёновны, завёрнутые Аллой в кальку, а рядом — бирка «Атрибуция: Беляев». Бирку я с ночи так и не вынул. Пусть полежит при честных деньгах.

Клавдия Семёновна открыла на первый звонок.

— Беляев, — сказала она. — Я вас ещё на лестнице узнала, по шагам: вы через ступеньку ходите. У нас так только сантехник бегает, когда у соседей течёт.

— Ваши пять тысяч, Клавдия Семёновна. — Я протянул ей свёрток. — За готовальню.

— Калька. — Она поднесла свёрток к самым очкам и потёрла уголок пальцами. — Заводская, у Коли такая же была. Тогда и считать не стану. Кто деньги в кальку заворачивает,