Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Он на прилавке, — сказал я. — Вы его видите.

— Открой.

— Не положено.

— Открой, — повторил он, и в этот раз за его голосом поднялся весь зал разом. Сотни голосов, тысячи, хором, на одной ноте, как оркестр перед увертюрой. Звук не был громким, но он был везде, внутри банки с Толиком, внутри холодильника, внутри моей головы.

Мои руки сами потянулись к ларцу.

Я не хотел. Это я помню точно, я не хотел, я думал про жабу, про кассу, про то, что открывать товар без оплаты нельзя. А пальцы уже легли на серебряную застёжку, сами нащупали защёлку, сами откинули её. Как во сне, когда идёшь по коридору и знаешь, что не надо туда идти, а ноги идут.

Где-то сзади Лера сказала «Денис», громко и резко. Я её слышал как через стекло.

Крышка поднялась на полсантиметра. На полсекунды, не больше, но…

Этого хватило.

Пан Карел рванулся вперёд, налёг грудью на прилавок, впился моноклем в хрустальную грань так, что стекло скрипнуло о стекло. Я дёрнулся, захлопнул крышку, и меня отпустило сразу, будто кто-то перерезал нитку. Пальцы задрожали.

Но он уже услышал.

Я тоже услышал, краем уха. Из щели вырвался звук, не песня, не голос. Тонкий, высокий, почти неслышный звон, как будто где-то очень далеко лопнул бокал, и звук от этого бокала так и остался висеть в воздухе. Мёртвый, неподвижный, без вибрато, без дыхания. И запах. Едкий, знакомый до тошноты: дизельная гарь «Урала» из щитовой, горячий металл, заводской флюс, которым паяют контакты.

Пан Карел отшатнулся. Монокль выпал из глаза и закачался на шнурке.

Зал за его спиной замолчал. Тень на полу съёжилась и прижалась к его ногам.

— Не дар, — прошептал он. Потом громче, срываясь: — Это не дар! Это похоронный звон! Её… её грани сплавлены. Её сплавляли в тигле. Я слышу! Я слышу дизель, мальчик, я слышу флюс, я слышу, как её резали на пробы!

Он повернулся ко мне. Грим на лице пошёл трещинами, тонкими, как на старой фреске, и из трещин проступало что-то серое.

— Её убили? — сказал он почти беззвучно. И тут же взвыл, так, что задребезжали бутылки в холодильнике: — Её убили⁈ В этой грязной дыре уничтожили гордость европейской сцены⁈

Котя на холодильнике тихо, очень низко заурчал. Это было не мурлыканье.

Фина отложила тряпку и выпрямилась у двери, не сводя с него глаз. Ведро она поставила ровно, ручкой к стене.

А я стоял за прилавком, смотрел на Пана Карела и думал только об одном, совершенно неуместном: надо было всё-таки взять предоплату сразу за два часа.

Пан Карел сорвался на фальцет.

Это было даже не пение, а визг, высокий, режущий, на такой частоте, что у меня уши заложило, как в самолёте. Бутылки в пивном холодильнике зазвенели, задребезжали одна о другую. Одна, «Жигулёвское», треснула прямо на полке, и пена поползла по стеклу.

Пелерина у него на плечах вздулась, будто под ней включили вентилятор, развернулась, и алый подбой раскрылся у него за спиной двумя огромными перепончатыми полотнищами. Летучая мышь, подумал я. Летучая мышь из провинциального театра, у которой бюджет на костюм больше, чем на всю постановку.

Он крутанул трость. Серебряный соловей на набалдашнике щёлкнул клювом, и из нижнего конца трости с сухим шелестом выдвинулся стилет, тонкий, трёхгранный, длиной с мою ладонь.

— Ты сгниёшь в этой будке, червь! — заорал он, и невидимый зал за его спиной заорал вместе с ним, тысячей глоток. — Я развею твой прах по ветру над Влтавой! Ты ответишь за кровь Элеоноры, за каждую её каплю, за каждую ноту!

Фина шагнула от двери. Один шаг, плавный, без спешки, и я увидел, как у неё в волосах, под самой кромкой, что-то тускло блеснуло.

— Фина, стой, — сказал я, не повышая голоса. — Стоять, пол не домыт.

Она остановилась и посмотрела на мокрый след у двери. Подумала. Вернулась к ведру.

Не оборачиваясь, я сунул правую руку в карман жилетки, нащупал «Крикет» и, не глядя, кинул его в сторону кофемашины. Услышал, как Лера поймала. Секунду спустя где-то сзади чиркнуло колёсико, и я почувствовал, как один угол зала словно опустел. Лера там была, я это знал. Просто мир перестал её учитывать.

Пан Карел этого не заметил. Он смотрел на меня, и стилет смотрел на меня тоже, остриём прямо в горло, через прилавок.

Левую руку я всё это время держал в кармане джинсов. Я её вынул. Медленно, как вынимают из кармана паспорт на проверке документов, без резких движений. Повернул ладонью к себе, тыльной стороной к нему, и положил на прилавок, прямо перед ларцом.

На безымянном пальце сидел перстень Расколотой Госпожи.

Таскать эту штуку с собой было неудобно: он тяжёлый, холодный, как будто сделан не из металла, а из январского утра. Тёмный вольфрам, весь в мелких царапинах. Камень в глухой оправе, оранжевый уголь, расколотый на десятки острых осколков. Обычно он просто лежит, тусклый, как потухшая сигарета.

Сейчас он вспыхнул, медленно, тяжело, будто внутри перстня кто-то глубоко вздохнул и выдохнул. Осколки угля разошлись на долю миллиметра и снова сошлись. Ещё раз. Ещё. Пульс, ровный, неторопливый, как у человека, которого разбудили, и ему это не понравилось. Запахло озоном, сильно, как после грозы, и ещё чем-то, чему у меня нет названия. Старым камнем…. нет, сырым подземельем. Чем-то, что лежало под землёй задолго до того, как здесь построили первую девятиэтажку.

Пан Карел осёкся на полуслове. Рот у него так и остался открытым.

Трость замерла в воздухе. Стилет дрогнул и опустился на пару сантиметров. Пелерина, раздутая до потолка, обмякла и упала ему на плечи, как простыня с верёвки. Зал за его спиной стих сразу, будто кто-то закрыл дверь.

Он посмотрел на перстень. Потом на меня. Я смотрел на него в ответ с тем выражением, с которым смотрю на мужиков, которые пытаются вернуть початую бутылку водки, потому что «она какая-то не та». Потом он снова посмотрел на перстень. Долго.

— Печать, — сказал он тихо. Без