Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Он запустил руку под пелерину и бросил на прилавок кошель. Тяжёлый, бархатный, перетянутый шнуром. Внутри звякнуло так, что у меня в желудке откликнулась жаба. Следом лёг пухлый конверт, из которого торчали векселя с гербами и золотым обрезом. «Wiener Okkult-Bank», прочитал я на верхнем.

— Здесь состояние, — сказал Пан Карел, и за его спиной невидимый зал ахнул. — Годовой бюджет этого убогого поселения! Дукаты, полновесные, венецианской чеканки. Векселя Венского банка, которые принимают во всех порядочных домах от Лиссабона до Петербурга. Но поезд на Вену уходит на рассвете, курьер ждёт меня на перекрёстке, и если я опоздаю…

Он щёлкнул пальцами. Звук вышел гулким, как удар литавр.

— Десять секунд на подпись, мальчик. Сейчас или никогда.

Вот тут я, наверное, должен был испугаться или обрадоваться. А я успокоился. Потому что понял, что этот покупатель мне знаком. Не лично, а как тип.

Я видел его уже раз сто. В десятой версии: мужик в кожанке у кассы в пятницу вечером, который суёт пятитысячную и орёт «давай быстрее, я опаздываю, сдачу не надо, давай коньяк». А потом выясняется, что пятитысячная фальшивая, или коньяк он уже держал в кармане, или «сдачу не надо» значило «сдачу не надо пересчитывать». Тот, кто торопит, всегда что-то прячет. Это первое, чему учит касса, раньше, чем как менять ленту.

— Сейчас подумаю, — сказал я и не торопясь поправил бейджик.

— Девять, — сказал Пан Карел.

— А курьер на каком перекрёстке? У нас их три. На Веретейском светофор с октября не работает, он там может долго стоять.

— Восемь!

— У нас регламент, — сказал я, нагибаясь за прилавок. — Перед крупными сделками положен дегустационный комплимент от заведения. Без него Терминал операцию вообще не пропустит. Тест на совместимость, так сказать.

Я вытащил пластиковый стаканчик, повернулся к стеллажу и, загородив банку спиной, открутил жёлтую крышку. Толик открыл рот, чтобы заорать, но увидел мой взгляд и… рот закрылся.

Я зачерпнул стаканчиком, сколько влезло, и плотно закрутил крышку обратно. Толик беззвучно, очень выразительно пошевелил губами. По губам я прочитал что-то про роялти и про мать.

— Напиток «Веретейский особый», — сказал я и поставил стаканчик перед Паном Карелом. — Местный крафт. Ограниченная серия.

Пан Карел посмотрел на стаканчик. Мутная, желтоватая жидкость, на поверхности кружится одинокое укропное семечко. Пахло рассолом, чесноком и ещё немножко подъездом.

Лицо у него сморщилось. Всё сразу, целиком, как сжимается бумажный пакет. Даже монокль чуть не выпал.

— Ты предлагаешь мне… Это?

— Регламент, — сказал я. — Я человек подневольный.

Он посмотрел на ларец, на стаканчик, на меня. На ларец снова. Я видел, как в нём борется отвращение со страхом сорвать сделку.

Страх победил. Он взял стаканчик двумя пальцами, мизинец в сторону, как будто это бокал «Вдовы Клико», зажмурился и сделал крошечный глоток.

Пан Карел замер.

Я ждал, что он закашляется или выплюнет. Он не сделал ни того, ни другого. Пан стоял, держа стаканчик у губ, с закрытыми глазами, и лицо у него медленно разглаживалось. Сначала ушла сморщенность. Потом ушла театральная улыбка. Потом ушло вообще всё, все гримасы, все надрывы, и под гримом проступило обычное лицо, усталое, довольно пожилое и очень, очень растерянное. Как у человека, который вдруг вспомнил, что когда-то давно он был ребёнком и ел огурец прямо с грядки.

Невидимый зал за его спиной затих. Тень на полу перестала хлопать и села.

— Боже правый, — прошептал Пан Карел. Голос у него был без эха, первый раз за всю ночь. — Что это?

— Местный крафт, — повторил я.

Он сделал второй глоток, побольше. Потом допил всё, до семечка, и семечко тоже, кажется, съел.

— Какая мощь, — сказал он. И тут его прорвало. Эхо вернулось, зал вернулся, и руки опять взлетели вверх. — Какая первобытная, неотёсанная мощь! Мальчик, ты понимаешь, что это? Я пью уже триста лет. Токайское урожая тысяча шестьсот девяностого. Слёзы монахинь из Брно. Меланхолию, настоянную на скрипичных струнах. У меня во рту не осталось ни одного рецептора, мальчик, они выжжены, всё одно и то же, тонкость, тонкость, драма и рефлексия! А это…

Он поставил стаканчик на прилавок, как святыню.

— Это модернизм? Нет! Это чистейший футуризм! Никакой драмы. Никакой рефлексии. Только абсолютная, несокрушимая ясность бытия! Соль, чеснок и… уверенность. Животная уверенность, что всё хорошо. Я ничего подобного… я никогда…

Он вдруг схватил меня за руку. Перчатка была холодная, и пальцы под ней были слишком жёсткими, будто внутри не кости, а проволочный каркас.

— Кто автор этого купажа?

Я покосился на банку на стеллаже. Банка напряжённо слушала.

— Автор сейчас на техническом обслуживании, — сказал я.

— Я выкуплю всё! Бочками! Для закрытых клубов Праги, Карловых Вар, Зальцбурга! Вы не представляете, что там будет! Они будут рыдать!

Он отпустил мою руку и бросил на прилавок карточку. Тяжёлую, металлическую, из тонкого серебра, с тиснёным соловьём и какими-то цифрами, которые вблизи плясали и не давали себя прочитать.

— Назови объём, — потребовал он.

— Производство в стадии масштабирования, — сказал я с лицом человека, который каждый день продаёт оптовые партии в Карловы Вары. — Объёмы пока ограничены. Вопрос опта обсудим во вторник.

— Почему во вторник?

— Во вторник у нас приёмка, — соврал я.

Из-за кофемашины раздался тихий звук, будто Лера подавилась воздухом. Я туда не посмотрел.

Пан Карел спрятал стаканчик под пелерину. Пустой. Я не стал спорить.

— Хорошо, — сказал он, приосанившись. — Во вторник. А теперь вернёмся к нашим делам, мальчик. Ларец.

— По поводу ларца, — сказал я, — отмена.

Он моргнул.

— Позиция снята с торгов, — пояснил я. — Личный фонд кассы. Не продаётся.

Я ждал, что он начнёт торговаться. Предложит больше, выложит второй кошель, вспомнит какого-нибудь герцога. А он не стал. Лицо у него снова собралось в маску, но на этот раз маска была другая, и мне она совсем не понравилась. Белила натянулись на скулах, рот растянулся, глаза сузились в щёлки.

— Ты смеешь отказывать мне?

В невидимом зале кто-то встал. Я это слышал, скрип кресел, шорох платьев, и где-то совсем близко, у меня над ухом, чей-то сдавленный шёпот. Тень на полу поднялась, выросла и нависла над прилавком, уперевшись руками в потолок.

Котя на холодильнике прижал уши.

— Я чувствую её дыхание, — сказал Пан Карел.