Во власти Скорпиона. Том 6. Финал - Гриша Громм

— Я знаю. Ты не виновата, — беру её за плечи. — Просто пока не надо, пока я не обсужу всё с нашим покровителем.

Ольга обеими руками держится за живот и смотрит на меня. Лицо белое.

— Что это было? — шепчет она. — Он же вырос. Прямо сейчас. Я почувствовала, как он толкается.

Глаза у моей супруги становятся такими огромными, что меня передёргивает. Так, этих двоих явно тянет друг к другу. Мама снимает все неприятные симптомы и облегчает состояние Ольги, но в то же время нереалистично ускоряет беременность. Даже не знаю, что лучше.

Помогаю ей подняться.

— Сева, это же связано с Алисой, да? Почему?

— Пойдём. Не здесь.

Веду её в кабинет, закрываю дверь на ключ. Усаживаю в кресло, наливаю воды, но она отставляет стакан и снова хватает меня за рукав.

— Говори.

Придвигаю стул, сажусь напротив и беру Оленьку за колени.

— Оля, Алиса — не совсем моя мачеха, — смотрю ей в глаза.

Думаю, и эту новость она воспримет нормально. Приняла же она то, что я из другого мира.

— Это Василиса.

— Что⁈ — Оля поскакивает. — Твоя мама?

— Ш-ш, — усаживаю её обратно. — На ней заклятие, которое стёрло память и изменило облик. Она мало что помнит, и пока лучше никому не знать, что она жива. Мы не знаем, кто стоял за испытаниями. Вдруг на неё начнётся охота.

Ольга молчит. Рука на моём рукаве сжимается сильнее, потом отпускает совсем. Она откидывается назад и прижимает обе ладони к животу, будто прикрывает его от чего-то.

— Значит, вот почему всё это происходит, — произносит она наконец. Голос ровный, но подбородок подрагивает. — Она настоящая мать нашего малыша. Его души. Их тянет друг к другу. Да?

— Ольга…

— И её сила, сила Сольпуги, льётся в моего ребёнка, — она смотрит на живот, потом на меня. — А когда он родится… когда он вырастет и узнает… — голос ломается. — Он же будет любить её. Не меня. Ту, что дала ему силу. Кто я против неё? Просто служанка…

Беру её ладони в свои. Холодные, пальцы всё ещё плохо гнутся.

— Он твой сын, — говорю. — Ты его носишь. Этого не отнимет никто. Ни память, ни сила, ни прошлая жизнь. К тому же мы не знаем, будет он что-то помнить или нет. Но это не отменит того, что его мать — ты. Слышишь меня?

— Думаешь? — она поднимает на меня глаза. — Мне казалось, что мы всё делаем правильно, но одно дело дать жизнь Севе, а другое отдать его другой. Я уже люблю его всем сердцем и не важно, сколько времени продлится беременность. Он мой…

Она кладёт руки на животик и смотрит на меня.

— Конечно, твой, — говорю просто. — И это не изменится, что бы ни произошло.

Она долго смотрит на меня, потом кивает и даже слегка улыбается.

— Ладно, — выдыхает. — Мы справимся. Да?

— Обещаю. И никаких прикосновений, пока мы не разберёмся с первопричиной.

Оленька поднимается, осматривает треснувшее платье и невесело усмехается.

— Придётся всё перешивать. Он мне полгардероба испортит такими темпами, — идёт к двери, но у порога оборачивается. — Найди ответ, Сева. Мне страшно.

— Не волнуйся, солнышко. Скорпион нас не оставит. Всё будет хорошо.

Она уходит к себе — сказала, что займётся счетами по поместью, работа отвлекает её лучше всего. Жду, пока стихнут шаги в коридоре, потом запираю дверь снова и достаю из потайного ящика второй мобилет.

Набираю по памяти номер, который нигде не записываю. Долгие гудки, потом щелчок.

— Слушаю, — голос ровный, без интонации.

— Мне нужна помощь по одному вопросу, — говорю коротко, без имён и приветствий, как заведено.

— Записываю.

— Мне нужно знать, кто стоит настолько близко к верхушке, чтобы провернуть аферу с Щегловым. Такое не подписывают снизу, значит, задействована верхушка.

На том конце пауза. Слышу, как шуршит бумага.

— А вы уверены, что в вагоне был не тот самый заключённый? — спрашивает голос. — По документам всё чисто. Тело опознано, дело квалифицировано как убийство.

Усмехаюсь, глядя на запертую дверь.

— Вот и узнайте, кто способен так вылизать за собой.

Молчание. Потом:

— Понял. Дайте три дня.

— Даю два.

Отключаюсь и убираю мобилет обратно в тайник. Теперь остаётся последнее дело на сегодня, а потом займусь выпытыванием у Скорпиона всей информации по беременности. Пусть напряжётся и расскажет подробнее, какие ещё подводные камни могут встать на нашем пути.

Всё же эдакое воскрешение прошлого владельца моего тела на руку и нашему богу, пусть потрудится, а то только на лаврах почивает.

Хватаю стопку газет с громкими статьями обо мне и спускаюсь во двор, пересекаю его быстрым шагом. За главным зданием, у самой стены поместья, располагаются казармы, около которых лежат груды строительных материалов.

Уже скоро здесь будет полноценная, а главное, собственная тюрьма рода Скорпионовых. Работы приостановлены — я распорядился, как только у меня появился гость, которого нельзя показывать никому.

Часовой у входа вытягивается при виде меня, отпирает тяжёлую дверь. Спускаюсь по недостроенной лестнице в подвал, где на голых стенах горят редкие макровые лампы. В самом конце коридора — пока единственная готовая камера. Решётка, лежак, сортир. Всё, что положено.

За решёткой на лежаке сидит человек. Осунувшийся, заросший, в чужой одежде на пару размеров больше. Он поднимает голову на звук моих шагов. В глазах всё ещё читается ужас.

Останавливаюсь напротив решётки. Смотрю на него сверху вниз.

— Ну здравствуй, — говорю и протягиваю стопку газет. Позволяю прочитать заголовки. — Теперь ты мне веришь?

— Бери, — говорю. — Не кусаются.

Мой «гость» тянет дрожащую руку сквозь прутья, хватает верхнюю газету. Пробегает глазами по заголовку: «Граф Скорпионов под подозрением в убийстве губернатора Щеглова». Ниже — крупная фотография со мной у того злополучного вагона.

— Это же… — он поднимает на меня глаза. — Это же я. Меня похоронили?

— Угу. По документам — не прикопаешься, — присаживаюсь на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

Пусть видит, что я не давлю. Пока, во всяком случае.

— В том вагоне, откуда мои люди тебя вытащили, позже оказался труп. Его записали как тебя. Опознали, оформили, дело завели. Официально, Павел Андреевич, ты мёртв.

Он оседает на лежак. Газета выскальзывает из пальцев и планирует на пол.

— Мёртв, — повторяет он одними губами.

Даю ему помолчать. Пусть уложится в голове. Человек, которого только-только везли на этап в тюремном вагоне, а потом выдернули из огня, имеет право посидеть с открытым