Барин - Дмитрий Шимохин
Корф взял вторую карточку. Пальцы — я видел — держали ее чуть крепче, чем требовало равнодушие.
— Какая насыщенная суббота, — процедил он. — Господа.
Кивнул — одним подбородком — развернулся и покатил прочь, и свита за ним, уже без смешков.
— Арсений, ну чего вы застыли? — Лизанька уже дергала меня за рукав.
— Идемте, идемте. — Я мягко развернул ее от бортика к елке в огнях. — Глядите, никак, фейерверк готовят.
Незачем барышне глядеть, как взрослые господа записываются в очередь стреляться.
Сычев с катка ушел сразу и присел на скамью у павильона. Ключом, не торопясь, отвинтил зажимы — конек лязгнул о мерзлое дерево, раз и другой. Сунул железки под мышку, поднялся и зашагал к воротам — прямой, как штык.
Уходя, он приостановился возле Огарева и сказал ему два слова — я не расслышал, но догадаться было нетрудно: секундантов ищут среди своих, и у бортика собрался военный совет.
Я подъехал — аккуратно, елочкой — и встал рядом. Меня не гнали: после гонки на стульях я был уже как свой.
— … секундантом — почту за честь, само собой, — гудел Огарев. — И Ржевский вторым. Так, Ржевский?
— Так, — согласился Ржевский. — И гарнитур мой. Отцовский, лепажевский, в полном порядке содержу.
— А место? — хмуро спросил Сычев.
— На Черную речку разве…
— Далеко-с. — Ржевский поморщился. — Через мосты, середь бела утра, приметно. Волково поле: за заставу выехал — там и ближе.
— Добро. Теперь… — Огарев поскреб подбородок. — Теперь главная закавыка, брат. Доктор. Полкового звать нельзя — донесет. А вольного — где ж его взять к завтрему, чтоб и рука была, и язык за зубами?
И они, переглянувшись, замолчали. Огарев скреб подбородок, а Ржевский глядел на лед, шевеля губами: перебирал, видать, знакомых лекарей и каждого браковал. Сычев же просто смотрел вдаль.
Я же задумался, стоит ли мне в это лезть, своих проблем навалом.
«А оно тебе надо?.. Надо. Эти двое — и Сычев третьим — станут если не друзьями, то добрыми знакомыми, и долг еще повиснет. Ну и Корф, чего уж себе-то врать. Всех гнид не обучишь — так хоть поглядеть, как их учат другие. По всем правилам, с поклонами да реверансами, и билет сам в руки лезет».
Оркестр вдалеке завел новый вальс.
«Одно погано: что за это бывает — я ведь толком не знаю. Дворянам не страшно. Риск всегда есть».
Глава 18
Глава 18
— Есть доктор.
Три головы повернулись разом.
Огарев — с надеждой. Ржевский — с недоверием. Сычев не сразу понял, кто говорит.
— Вы? — переспросил Ржевский.
— Я, — кивнул им.
Оркестр вдалеке дотягивал вальс. Мимо по льду с гиканьем пронеслась стайка гимназистов, и Ржевский переждал, глядя мне в лицо.
— Практикует в городе. Пулю достанет, кровь остановит, зашьет. Все при нем, —сказал я
— А язык? — быстро спросил Огарев.
— За зубами, к тому же он не щепетильный.
— Приютский юноша и доктор, — прищурился Ржевский. — Как это вяжется, позвольте узнать?
— Просто вяжется, — Я пожал плечами. — Зембицкий, Иван Казимирович. Спросите про него у кого угодно: руку имеет твердую, а нрав скверный.
— Скверный — это хорошо, — пробормотал Огарев. — Такие много не болтают.
Я оперся о бортик.
— Только он дорог, господа.
— Сколько? — не поворачиваясь, спросил Сычев.
— Рубле пятьдесят, а то и все сто, — прикинул я, сколько Зембицкий за такое может запросить.
Огарев засопел, а Ржевского дернулась бровь.
Сычев дрогнул и отвел взгляд.
— Однако, — выговорил наконец Огарев. — Сто.
— За такое дело и врачу достанется, если бы было все просто, вы полкового бы позвали, — сказал я. — Он за молчание берет и за то, что рискует.
— Займем, — ровно сказал Ржевский. — У Веденяпина возьмем. Даст.
— Веденяпин даст под запись. — Сычев говорил тихо, не отрывая глаз ото льда. — А запись эту к четвергу весь полк прочтет.
Огарев поскреб подбородок и тяжко вздохнул.
Я дал тишине постоять.
— Господа. А ведь второй-то господин с той же бедой сидит.
— Перфильев? — не понял Огарев.
— Он самый. Ему тоже доктор надобен, и к тому же дню, а доктор один и поле одно.
Ржевский медленно повернул голову.
— Пополам, — сказал он.
— Пополам, — согласился я. — По полсотни с брата. Он мужчина с капиталом, свою половину и не заметит.
Огарев хлопнул рукавицей о бортик — и осекся, поглядев на Сычева.
Тот наконец произнес:
— Мне и полсотни взять негде, — сказал ровно, глядя перед собой.
Огарев открыл рот и закрыл.
— Половину вашу я закрою, — решил я.
Сычев повернулся ко мне и глядел долго.
— Милостыни не приму, — вздернул он подбородок.
— Я и не предлагаю, — оскалился я. — У меня к барону свой счет. Я его вызвать не могу: пятнадцати лет, да и мордой не вышел, как говорят. Мне и к барьеру встать не с чем.
Замолчали все трое.
— Так что это не милостыня. — Я поднял глаза. — Это я плачу за то, чего сам не в силах сделать. Вы выйдете за свое, а заодно и за мое. Вот и вся арифметика.
Ржевский издал горлом короткий звук — не то хмыкнул, не то согласился.
— А ведь по чести, — сказал он. — За такое платить не зазорно.
Сычев подумал еще. Потом стянул перчатку и подал мне руку.
— Благодарю. Не забуду.
Рука была холодная и сухая, а пожатие — короткое.
«Не забудет».
Огарев ожил первым.
— Ну-с, стало быть, решено. — Он потер ладони и оглянулся на павильон, где за стеклами желтел свет. — Только нынче уж поздно, господа. К Перфильеву в такое время уже не сунешься, да и к барону идти не время.
— Завтра, — сказал Ржевский. — С утра — к секундантам барона. Место, время, оружие, число обменов. Оттуда — к Перфильеву, насчет расходов.
— А вы, Тропарев, вот что. — Огарев подступил ближе. — Как сговорите своего эскулапа — надо будет свести его с нами. Не на поле же с ним знакомиться. Завтра ввечеру милости прошу ко мне, с ним вместе. Я на Захарьевской стою, дом Ползикова, квартира восемь, во втором дворе. Дворнику скажете «к подпоручику Огареву», он проводит.
— Буду, — кивнул я.
Сычев коротко наклонил голову — и на том разговор кончился. Он первым отошел, а следом и остальные.
Оркестр завел кадриль.
«Дорого я за это место у барьера плачу».
— Арсе-ений! — Лизанька затормозила рядом,