Барин - Дмитрий Шимохин
— Не заметят, коли по-сказанному. А почуете худое — не геройствовать. Ушли тихо, огородами, порознь… Мне надо знать: приедет ли нынче в тот ли дом Грек и во сколько — и кто с ним. Все.
— А во сколько — это как считать? — резонно вставил Спица. — Темень. Колоколов там не слыхать.
Мы двинулись на чердак, а там и в угол. Пошарив в одном из мешков, я выудил луковицу. Поддельные часы Сержа.
— Держи. — Я протянул их Коту. — Привирают немного, так и вам не на бал.
Спица хрюкнул.
— Приехал кто — глянул, запомнил. Уехал — глянул.
— Идут. — Кот взвесил луковицу, щелкнул крышкой, поднес к уху.
— Идут. Как пьяный к дому — но идут. Все, ступайте. Оденьтесь теплее.
Они ушли, а я стал собираться сам. Пора и к Анне Францевне.
До Литейного добрался на извозчике — воскресный город был ленив, малолюден, и даже ванька попался небыстрый, из тех, что берегут лошадь пуще седока.
Дверь открыл Степан — как всегда.
— С прибытием, Арсений свет Иванович. — Он принял пальто, огладил, повесил. — Анна Францевна в малой гостиной. Чай кушают.
В малой гостиной было тепло и пахло самоварным дымком. Анна Францевна восседала за столом.
— А, явился. — Она оглядела меня поверх чашки. — Садись, наливай.
Я сел.
Гоняли чаи неспешно: она рассказывала про какую-то Веру Карловну, которая «совершенно уморила всех своим спиритизмом», я вставлял, где положено, «неужели» и «скажите на милость» — и был за то премирован вторым блюдцем варенья, а там подоспел и обед.
Стол накрыли на двоих, Степан подавал неслышно, и до жаркого разговор шел о пустяках, а за горячим Анна Францевна отложила вилку.
— Ну-с. Рассказывай, как исповедовался.
Пауза вышла длинная.
— В общих чертах, — повторила она. — Стало быть, подробности останутся при тебе.
— При мне и при батюшке, на то она и исповедь, — улыбнулся я.
— Ишь ты. — Уголок рта дрогнул. — И ведь прав, дружок. Что на духу сказано — не для застольных бесед, хоть бы и со мной… Отец Иона доволен хоть остался?
— Велел приходить еще, — хмыкнул я.
— Это они все велят, — покивала Анна Францевна. Вид у тебя помятый, — сменила она тему. — Не выспался?
— Читал допоздна, — развел я руками.
— Чтение — дело благое, только меру знай…
— Меня у Шахматовых на каток звали, в Юсупов сад. Подпоручик Огарев и прочая молодежь. Думал нынче сходить.
Анна Францевна поглядела на меня с явным удовольствием.
— Вот это дело. Юсуповский — место правильное: по воскресеньям к четырем там вся молодежь, и общество приличное, и надзору меньше, чем на балах. Такие знакомства подчас дороже парадных: на льду человек виден, каков он есть. Сходи непременно.
— Схожу, — кивнул я.
— Только уговор: кадетов в платье не обряжать и в карты не играть. И надень серое пальто.
— Отчего серое? — не понял я.
— В нем падать приличнее, — хохотнула она, прикрыв рот рукой.
До четырех оставалось время, и я забрел в библиотеку.
Библиотека у Анны Францевны была стариковская: шкафы до потолка, лесенка на колесиках, запах кожи и пыли. На круглом столе — свежие журналы.
С обложки глянуло знакомое лицо. Тяжелые скулы, стриженая голова. Пржевальский.
Я сел полистать и увяз.
Каракумы. Лобнор. Тибет. Человек с горсткой казаков уходил на годы в белые пятна.
Часы в гостиной пробили половину четвертого. Я закрыл журнал и пошел одеваться, а там извозчика поймал и двинул.
Юсупов сад я услышал раньше, чем увидел.
Над Садовой плыла музыка: духовой оркестр наяривал польку, а потом за деревьями открылся свет.
Над ледяным полем, глазом не окинуть, горели на мачтах электрические дуговые фонари. Белый, ровный свет заливал лед, и он сиял зеркалом. И там неслись и кружили, падали и хохотали сотни людей.По краям поля стояли башни — изо льда, с зубцами, подсвеченные изнутри розовым и зеленым. Посреди ель в гирляндах цветных огоньков.
«Однако. Вот тебе и одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмой. Электричество, ледяные замки, оркестр. Диснейленд, ей-богу. Только очередей нет».
Сани остановились, я расплатился с извозчиком и двинул вперед.
И тут, перекрывая оркестр, полозья, гомон, взвился знакомый звонкий вопль, счастливый до полного самозабвения:
— Арсе-е-ений!!!
Я обернулся.
Глава 17
Глава 18
Я обернулся.
Там, где только что остановились еще одни сани, ко мне по утоптанному снегу неслась Лизанька: шубка нараспашку, шапочка на затылке, руки в стороны. Неслась во весь дух и затормозила юзом.
— Вы! Здесь! — выпалила она вместо «здравствуйте». — А я маменьке говорю: «Он». А она: «Не может быть!»
— Здравствуйте, Елизавета Дмитриевна.
— Вы же к катку идете? Кататься? — Она вдруг сощурилась подозрительно. — Вы же не умеете. Я же обещала вас выучить — вот! — Она обвела варежкой ворота, каток за ними, оркестр и фонари, будто лично все это заказала. — Судьба!
— Лиза! — От саней подоспела Ольга Никитична — румяная, запыхавшаяся. — Что ж ты носишься, как… Ах, Арсений Иванович! Голубчик, вот радость-то.
Она вцепилась мне в рукав мертвой хваткой, будто я мог убежать.
— А мы всем семейством. Митя! Митя, иди же сюда!
От саней, расплатившись с возницей, подошел господин — прямой, сухощавый, с седеющими усами.
— Дмитрий Саввич, — Ольга Никитична сияла, — вот же он! Тот самый Арсений Иванович!
— Наслышан-с. — Он подал руку — сухую, крепкую. Рукопожатие вышло короткое, мужское. — Весь дом только о вас и говорит. Признаться, думал — привирают.
— Привирают, — согласился я. — Как есть привирают.
В усах шевельнулось что-то похожее на усмешку. Взгляд, впрочем, остался прежним — изучающим.
— Папенька, а он не умеет кататься, — встряла Лизанька с торжеством, будто сообщала о моем главном достоинстве. — Совсем, я буду учить.
— Изволь, — коротко разрешил отец. — Только сама шею никому не сверни.
У ворот стояла очередь — недлинная, но такая пестрая, какой ни на одном балу не увидишь: гимназисты со связками коньков через плечо, чиновничьи семейства, мастеровые парни в чистых поддевках, две гувернантки с выводком. Каток, как и было обещано, собирал весь Петербург.
Кассир в окошке принимал мелочь не глядя. Я выкупил билеты на всех — чем заслужил от Ольги Никитичны «ах, ну что вы, голубчик» и одобрительное молчание отца, — и мы прошли вперед.
Тут же, у входа, на столбе висел щит с правилами: катание производить противу часовой стрелки, на льду не курить и господ в нетрезвом виде не допускать.
«Гляди-ка. Порядок, как в приличном игорном доме: правила на стенке, движение по кругу, пьяных не пускаем, за битые морды не отвечаем. И ведь работает — без единого городового. Умеют, когда хотят».
Раздевальный павильон встретил