Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

В машине на пассажирском сидел дед в шляпе и сером пальто, а поверх пальто — Жекина олимпийка с тремя полосками, застёгнутая до горла.

— Аппарат привёз? — Жека потянулся к пакету у меня под мышкой. — Ну чё, за тридцать?

— Нет, — отрезал я.

— Попытка не пытка, — ничуть не обиделся Жека.

— Вы к кому? — Из окошка высунулся сторож, дядька лет шестидесяти в ватнике, с кружкой.

— К деду, — ответил я. — Мне сказали, что он тут.

— Я с июля сторожу, деда этого в глаза не видал, — проворчал сторож, покосившись на Жекину майку. — А он с обеда у моего окна стоит. Я думал, выпивши.

Дед выбрался из «девятки», держась за крышу, и поправил шляпу, словно шёл в гости.

— Свет погасите, — попросил он и пошёл к двери ларька, как идут к своей двери.

В ларьке помещались стол, топчан, плитка и журнал машин в клеёнчатой обложке. Пыль на подоконнике лежала такая, что хоть пальцем пиши, а посреди пыли остался прямоугольник посветлее, ладони в две. Такое я уже видел на Ларисиных полках после «Ладьи» — чистые круги в пыли, где три года стоял сервиз.

— Что здесь было? — спросил я сторожа.

— Счёты какие-то. — Сторож поставил кружку и, как всякий человек при журнале, полез в журнал. — Старые, с костяшками. В августе приехали и забрали. Вот: двенадцатое, вывоз имущества киоска. Машина белая, номер московский. Расписался мужчина. — Он ткнул в закорючку вместо фамилии.

Самовар в Ларисиной витрине. Шапка в «Мехах». Счёты на этом подоконнике.

Дед встал лицом к тёмному стеклу над прилавком.

— Свет погасите, — повторил он.

Я щёлкнул выключателем раньше, чем сторож успел возразить. Лампа погасла. Я подождал, как жду у Ларисы каждую полночь. В тёмном стекле были я, дед за моим плечом и фары Жекиной «девятки» позади. Больше ничего. Я подождал ещё, и стекло так и осталось стеклом.

— Не пускает, — спокойно сказал дед. — Опоздал я.

Сейчас, в пять вечера, Ларисина витрина тоже оставалась обычным стеклом — Аукцион открывался только ночью. Выключить свет оказалось мало. Зато три улики сходились: чистый след в пыли, запись про двенадцатое августа и дедово «опоздал я». Счёты держали здесь вход, как самовар у Ларисы, а когда их увезли, вход закрылся. Ночью спрошу у Надежды Аркадьевны.

Сторож, ворча про самоуправство, включил свет обратно.

* * *

Деда мы усадили в «девятку», к печке. Жека прыгал у капота на одной ноге, синий, как курица из «Монетки», и в машину не лез.

— Слышь. — Он перестал прыгать и понизил голос. — Кириллу не говори.

— Про что? — не понял я.

— Ни про что. Что я тут час с дедом мотор жгу. — Жека мотнул головой в темноту, где за рядами гаражей светили фарами патрульные машины. — Мне к шести три гаража сдать. Кирилл Андреич список дал: ряд, номер, фамилия. Все хозяева — покойники. А этот живой сидит. Свет ему погасите.

— Кириллу я вообще ничего не говорю, — успокоил я. А сам подумал: откуда у Кирилла фамилии покойников по рядам? Это стоило выяснить.

Через десять минут сторож без всякого журнала поднял шлагбаум уазику с красной полосой. Первым из него вылез мужчина лет пятидесяти, седой ёжик, оранжевая куртка с катафотами, на груди рация.

— Кто Беляев? — Мезенцев встал между мной и Жекой.

— Я, — сказал я.

— Откуда вы знали, где потерявшийся? — Руки Мезенцев не протянул.

— Позвонил ему. — Я приподнял пакет с аппаратом.

— У Грачёва нет телефона, — отчеканил Мезенцев.

— У него нет, — согласился я. — Зато есть у Жеки, в олимпийке. А олимпийка на деде. Я звонил с этого аппарата, без провода.

— Так и было, — подтвердил Жека и ткнул пальцем в «девятку».

— Без провода, — фыркнул сторож в окошке. — Звонят тут всякие.

Следом за уазиком подошла скорая, которую Мезенцев вызвал ещё с дороги.

— Замёрз, отец? — спросил деда фельдшер.

— Тепло ещё, — ответил дед.

Олимпийку он сложил рукав к рукаву, прежде чем отдать Жеке, а перед скорой задержался возле меня.

— Ты скажи там, что я приходил, — попросил он.

— Скажу, — пообещал я.

Скорая уехала.

— Парень, на бензин хоть возьми. — Мезенцев полез во внутренний карман за бумажником. — И за куртку.

— Я ж не скупка, — обиделся Жека, натягивая олимпийку.

— Как вы его нашли? — Мезенцев повернулся ко мне. — По-честному.

— Вот этим. — Я вынул из пакета чёрный аппарат и поставил на капот уазика. — Называешь человека по имени и фамилии, и он дозванивается. Только о деле.

Мезенцев взял вилку за шнур, как дохлую мышь за хвост, и отпустил. Затем снял трубку и произнёс медленно, по слогам:

— Мезенцева Ксения. По делу: деда нашли, сворачиваемся.

У него за спиной в уазике заиграл телефон. Из кабины высунулась девчонка в такой же оранжевой куртке, с толстым конвертом под мышкой и телефоном у уха.

— Пап, ты чего мне звонишь? — удивилась она. — Я ж тут.

Мезенцев медленно положил трубку на рычаг. Лицо у него было такое, с каким человек, полжизни искавший людей по лесам с фонарём, узнаёт, что можно было позвонить.

— Сколько? — спросил он. — Только касса у нас на тепловизор, всем отрядом копили. Ксения, неси.

— Сорок пять тысяч рублей, — сказал я. — Двадцать тысяч хозяйке мы уже дали, ещё шестнадцать ей, девять магазину. А тепловизор купите. В лесу ближайший телефон может оказаться у грибника за десять километров.

— Сорок пять, — повторил Мезенцев. — Ксения, отсчитай с бензиновых. Тепловизорные не трогай.

Ксения отсчитала деньги прямо на капоте, тысячными купюрами. Там же я заполнил квитанцию. Мезенцев сунул её под рацию и забрал аппарат.

Телефон — Мезенцеву. +70 очков тебе. Твой счёт: 285 очков.

Ступень четвёртая. Выбери: Глаз, Рука, Помост.

Семьдесят очков! Я засмеялся в голос, на весь «Мотор», и сторож выглянул из окошка — не пьяный ли.

Мезенцев сунул аппарат дочери, обошёл капот и обнял меня, похлопывая по спине рацией.

— Приёмщик, — сказал он мне в плечо. — Ты не представляешь.

Я представлял. Дед ехал сейчас в тёплой скорой,