Хирург из будущего - Федор Серегин

— Понимаю, — сказала она глухо. — Но не принимаю.

— Это твоё право. Но пока я командую правила устанавливаю я. И если ты не можешь им следовать, скажи мне об этом сейчас. Иначе в следующий раз…

Она долго смотрела на меня. В её серых глазах боролись ярость и что-то ещё — возможно, уважение, возможно, сожаление, возможно, тоска по чему-то, что она потеряла и никогда не вернёт.

— Ты странный, Туманов, — произнесла она наконец. — Очень странный. Ты говоришь, как врач, и действуешь, как адмирал. Ты боишься, но не отступаешь. Ты злишься, но не мстишь. Я не понимаю тебя. Но я, кажется, начинаю верить.

Я ничего не ответил, только кивнул и снова посмотрел на море. Где-то там, за чёрной водой, за сотни миль, лежал Севастополь. И там уже готовились корабли, которые пойдут нас топить. Я знал это так же точно, как знал, что завтра взойдёт солнце.

Топот ног разорвал тишину. Я обернулся и увидел запыхавшегося связного. Лицо бледное, он задыхался от бега.

— Вашбродь… товарищ командир! — выпалил он, забыв о субординации. — Радиограмма из Севастополя! Эскадра снялась с якоря. Идут на Феодосию!

Я выпрямился. Люлька замерла рядом, и её рука рефлекторно потянулась к револьверу.

— Сколько вымпелов? — спросил я.

— Пока неясно. Сигнальщики с «Георгия» говорят не меньше четырёх. Идут полным ходом. Если ничего не изменится, к обеду будут здесь.

Я молча смотрел на море. Тёмное, спокойное, оно ещё ничего не знало. Но скоро узнает.

— Вот и всё, — произнёс я негромко. — Конец или начало…

Люлька не ответила. Я повернулся к Кротову:

— Передай на «Георгий»: боевая готовность. Пусть проверят орудия. На миноносец: усилить наблюдение. И позови Матюшенко в штаб.

— Есть!

Он умчался. Мы с Люлькой остались вдвоём.

— Пойдём, — сказал я. — Нужно готовиться.

Она кивнула. И мы двинулись к трапу броненосца, оставляя за спиной спящий город и тёмное море, которое завтра окрасится в алый цвет.

Я стоял на мостике и смотрел как уходят в темноту огни. Где-то там, в этой черноте, шла эскадра, шла за нами, и от этого простого факта меня тошнило. Каждая пройденная миля казалась отступлением, почти бегством.

— Лево руля, — сказал Матюшенко и даже не обернулся. — Курс зюйд-вест. Держать десять узлов.

Рулевой отозвался коротко. Я повернулся к Матюшенко резко, хотелось схватить его за плечо и развернуть.

— Зюйд-вест? Это же в открытое море. Мы что, уходим?

— Именно. Мы уходим.

— Спятил? — я шагнул ближе. — Мы только что взяли Феодосию. Уголь есть, оружие есть, команда полная. А теперь бежать?

Он повернулся. Лицо было серым от усталости, но взгляд спокойный и твердый.

— Я хочу сохранить эскадру.

— Сохранить? Мы можем их разбить! Три корабля против четырёх почти равный бой!

— Почти равный, — он качнул головой. — У них два новых броненосца. А у нас «Потёмкин» с испытаниями, которые не закончены, и «Георгий», который может переметнуться обратно в любую минуту. Ты хочешь дать этот бой?

— Я хочу не драпать!

Он вздохнул и заговорил тише:

— Семён Семёнович, мы договорились — тактические решения мои. Ты занимаешься политикой, лазаретом, агитацией. А я веду корабль. И в бой, который мы не выиграем, я его не поведу.

Я вдохнул, чтобы ответить резко, но тут из-за спины раздалось:

— Афанасий Николаевич прав.

Я обернулся. У входа на мостик стоял Фельдман, рядом возвышался молчаливый Плесков. Видно, поднялись на голоса и уже всё слышали.

— Костя, — начал я, — ты хоть понимаешь, что мы теряем?

Он пожал плечами:

— Теряем красивый бой. Но сохраняем шанс на победу. Ты сам говорил в Одессе: горячность губит революцию. Когда Людмила предлагала обстрелять город, ты сказал — «Мы не террористы». А сейчас выходит то же самое, только обстрелять хочешь эскадру.

Тут он попал. Я замолчал, и Матюшенко шагнул ближе:

— Семён Семёнович, ты просто устал. Мы все устали. Давай не будем принимать решения, о которых потом пожалеем.

Я переводил взгляд с одного на другого, и вдруг горячка, которая только что гнала меня в драку, схлынула. Осталась только усталость и стыд. Ещё минут— и я бы зарвался по-настоящему.

— Ладно, — я поднял руки. — Сдаюсь. Вы правы.

Матюшенко кивнул и отвернулся к рулевому, повторил курс. Я подошёл к планширю, закурил трубку. Фельдман встал рядом.

— Не обижайтесь, Семён Семёнович. Мы вас уважаем. Но иногда вам надо напоминать, что вы не один.

— Знаю, — я выдохнул дым. — Спасибо.

Тут на мостик влетел запыхавшийся кок Пётр. Колпак набок, передник в чём-то красном, в руке поварёшка, и он ей размахивал, как дирижёр.

— Товарищи командиры! Я вас везде ищу! Ужин готов! Новое блюдо — «Борщ по-потёмкински»! Из феодосийских продуктов. Свеколка, капустка, мясо свежее — не то что одесская тухлятина. Пальчики оближешь! Ну, я надеюсь. Я пробовал мне понравилось. Но я ж повар, мне всё нравится. А вам оценить надо, пока не остыло!

Я невольно улыбнулся. Появление Петра разрядило всё, что висело в воздухе.

— Идём, Пётр. Показывай свой борщ.

— Вот это я понимаю! А то воюете, а кушать надо. Революция революцией, а борщ по расписанию.

В кают-компании пахло так, что свело желудок. Пётр расстарался: миска с борщом дымилась посреди стола, на чистой скатерти лежал хлеб, стояла сметана, солёные огурцы и даже пучок зелёного лука — роскошь по нынешним временам. Лампа горела ровно, и её свет отражался в надраенных до блеска ложках.

— Прошу! — Пётр широко повёл поварёшкой. — Садитесь, места хватит. Я старался как для себя.

Матюшенко сел первым, за ним Фельдман, за ним я. Плесков остался стоять у двери. Пётр разлил борщ по тарелкам сам — аккуратно, ни капли мимо.

— Ну-с, пробуйте. Только честно. Я для души, не для похвальбы.

Я зачерпнул ложку. Борщ был густой, с крупным мясом, со свекольной сладостью. Подул, попробовал и замер.

— Ну? — Пётр аж подался вперёд, и в голосе тревога. — Что? Невкусно? Пересол? Свёкла горчит? Я же говорил, надо было ещё потомить…

— Пётр, — я проглотил