Хирург из будущего - Федор Серегин

— А оружие когда? — выкрикнула Люлька, стоявшая в стороне. Она улыбалась, но улыбка была колючей — проверяла меня на прочность.

— Когда оно понадобится для защиты от внешнего врага, — отрезал я. — Не для сведения счётов и не для разбоя. Мы воюем с самодержавием, а не с собственным народом. Кто этого не понимает — тот не революционер, а бандит.

Толпа загудела. Я поднял руку, и шум стих.

— Сейчас мои товарищи раздадут вам листовки. Там написано то же, что я сказал, но более подробно. Читайте. Передавайте другим. Думайте. И приходите к нам кто хочет помочь. Нам нужны руки. Нам нужны головы. Нам нужны те, кто умеет работать и не боится ответственности.

Я замолчал, переводя дыхание, и вдруг из толпы снова раздался голос — на этот раз знакомый, с петушиным надрывом:

— Товарищ Туманов! Товарищ Туманов!

Я обернулся и увидел кока Петра. Он стоял в первом ряду, размахивая поварёшкой, которую, видимо, так и не выпускал из рук с самого утра. Колпак съехал ему на ухо, лицо лоснилось, но глаза сияли.

— Чего тебе, Пётр?

— Я вот тут подумал, товарищ Туманов! Мы ж теперь эскадра! А на эскадре положено, чтоб у всех всё было по уставу. А у нас газеты нет! А у меня на камбузе завтра борщ, а люди спрашивают — что там, мол, в мире делается, а я им что скажу? Что каша сварилась? Это ж не дело! Я вот предлагаю — «Матросскую правду» назвать! Чтоб наша была, матросская! Может еще уголок какой завести — «Камбузные вести» или «Борщевой листок»? Чтоб людям веселее было?

По толпе прокатился смех. Я усмехнулся:

— Будет тебе газета, Пётр. И про революцию, и про борщ. Обещаю.

— Вот это я понимаю! — Пётр просиял. — Тогда я для газеты буду сам рецепты писать! «Борщ по-потёмкински»! «Каша революционная»! «Компот свободы»!

Хохот накрыл площадь, и напряжение разрядилось. Я дал людям посмеяться, потом поднял руку в последний раз:

— Всё, товарищи. Расходитесь. Думайте над тем, что я сказал. И пусть те, кто сомневается, увидят — мы не просто бунтовщики. Мы сила. И мы пришли, чтобы остаться.

Я спустился с ящика. Толпа расступалась, матросы раздавали листовки, люди хватали их, читали, передавали друг другу. Я шёл сквозь эту живую массу и чувствовал, как отпускает напряжение.

У края площади меня догнала Люлька. Она возникла из толпы, как тень, и молча пошла рядом. Только когда мы вышли к причалу, где уже заканчивалась погрузка угля, она вдруг сказала:

— Ты не такой, как я думала.

— А какой?

— Ты не просто командир. Ты… — она запнулась. — Ты умеешь слушать. Это редкость. Даже среди наших.

— Это тоже часть работы. Слушать, слышать и делать выводы.

— Красиво говоришь, — она усмехнулась без прежней язвительности. — Посмотрим, что скажешь, когда нас накроет эскадра. Потому что они придут, Туманов. Это вопрос времени.

— Ты права, — согласился я. — Придут. И у нас осталось не так много времени на разговоры.

Я посмотрел на «Потёмкин», чёрной громадой возвышавшийся у причала, на «Георгий Победоносец», блокировавший вход в гавань, на миноносец, скользивший вдоль брекватора. Три корабля. Тысяча человек. И где-то далеко, в Севастополе, уже разводили пары те, кто должен был нас остановить. Времени действительно оставалось мало. Но пока мы были здесь. Пока мы были силой. И это было главное.

Вечер опустился на Феодосию стремительно, как всегда на юге. Солнце скатилось за горы, небо из оранжевого стало тёмно-синим, а потом и вовсе чёрным. В порту зажгли фонари, их жёлтый свет дрожал в спокойной воде. Погрузка угля закончилась, оружие переправили на борт, и матросы отдыхали прямо на причале — курили, переговаривались вполголоса. В воздухе пахло углём, солью и надвигающейся грозой, хотя небо было чистым, и звёзды высыпали крупные, какие бывают только перед бурей.

Я стоял у самой воды, глядя на тёмное море. Внутри было пусто — та особенная пустота, которая приходит после долгого напряжения, когда все силы потрачены и остаётся только ждать. Я знал, что ждать осталось недолго. Рано или поздно эскадра вернётся. И тогда начнётся настоящее.

Шаги за спиной я услышал, когда Люлька была уже в нескольких метрах. Она двигалась бесшумно, как кошка, — я уже привык к её манере появляться из ниоткуда.

— Курите? — спросила она, останавливаясь рядом.

— Курю.

— Угостите даму.

Я протянул кисет. Она свернула папиросу ловкими, привычными движениями, прикурила от моей трубки и выпустила струйку дыма в небо. Мы долго молчали, и я чувствовал: она хочет что-то сказать, но не решается. Наконец заговорила — тихо, без обычной резкости:

— Ты злишься на меня. За тех конвоиров.

— Злюсь, — ответил я спокойно. — Но это не имеет значения.

— Почему?

— Потому что злость это эмоция. А я не могу позволить себе эмоции, когда командую людьми. Если я буду злиться, я перестану думать. А если я перестану думать мы все умрём.

Она помолчала, потом спросила в лоб:

— Ты считаешь, что я не должна была стрелять?

— Я считаю, что ты должна была подчиниться приказу.

— А если приказ неправильный?

— Тогда ты должна была оспорить его до того, как мы поднялись на борт. А не после того, как всё уже началось. Ты сама создала ситуацию, в которой у меня не осталось выбора.

Она вспыхнула. Пальцы сжались на папиросе, та самая ярость, которая всегда тлела в ней под слоем напускного спокойствия, готова была вырваться наружу.

— Ты говоришь красиво, Туманов. «Мы не убийцы», «мы не бандиты», «мы будем лучше их». А что прикажешь делать, когда они нас предадут? Когда выйдут на нас с орудиями и начнут топить без предупреждения? Мы тоже должны будем «не стрелять»?

— Нет. Когда по нам откроют огонь мы будем драться насмерть. Но есть разница между боем и казнью. Ты перешла эту черту. И если ты не понимаешь разницы, ты ничем не лучше тех, кого мы свергли.

Она замерла. Папироса дрогнула, но взгляда она не отвела.

— Ты хочешь знать, почему я не позволяю тебе делать то, что ты считаешь правильным? Потому что я боюсь.