АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

Я поклонился сухо, но с достоинством.

— Благодарю за совет, господин ротмистр. Но я всегда появляюсь только там, где считаю нужным. И ухожу тогда, когда нахожу это уместным.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и вышел из комнаты. Спиной я чувствовал его взгляд. Но я не ускорил шаг.

Только оказавшись на улице я позволил себе выдохнуть. Руки подрагивали, все-таки жандармское управление было местом даже более опасным в каком-то смысле, чем дом Шапошникова, в котором засели артельщики Панкратова. Но я узнал то, что хотел. Улик против инженера нет. И этот злополучный конверт единственное, что его связывает с выдуманным покушением. А это значит, его можно спасти.

Я постоял на крыльце, поправляя сюртук и давая глазам привыкнуть к свету, затем спустился по ступенькам и неторопливо пошел в сторону конторы.

Но не прошел и двух кварталов, как услышал за спиной быстрые шаги.

— Стой! Стой же ты, черт тебя!

Голос Никиты невозможно было спутать ни с чьим. Высокий, с истеричной ноткой, срывающейся на петуха, когда он волновался. Я остановился и обернулся. Ко мне, едва не сбив старуху с корзиной, спешил Никита. Вид у него был взъерошенный, сюртук расстегнут, галстук сбился набок, шляпа съехала на затылок, а глаза горели смесью страха и праведного гнева.

— Ты… ты откуда? — выпалил он, хватая меня за рукав и указывая тростью в сторону жандармского управления. — Я видел! Я все видел! Ты вышел оттуда! Из этого… из этого змеиного гнезда!

Он задыхался, голос его нервно дрожал, в нем зазвенели истеричные высокие ноты. На нас начали оборачиваться прохожие. Какая-то барышня с корзинкой фиалок прыснула в кулачок.

— Тише, Никита. — Я мягко высвободил рукав и придержал приятеля за локоть. — Ты сейчас наделаешь шуму на всю Базарную. Я все объясню. Только не здесь.

Никита закусил губу, и я увидел, как мелко дрожит его подбородок. Сейчас я смог его рассмотреть внимательнее. Он выглядел… плохо. Одежда осталась прежней, вот только сейчас она была несвежей, будто он вот прямо так и спал, в сюртуке и в пальто. На шляпе налипла солома и еще какой-то мусор, на манжетах и рубашке — грязные пятна.

— Хорошо, — процедил он. — Идем. Но если ты… если ты задумал какую-то игру за моей спиной, клянусь…

— Ничего подобного, — я покачал головой и свернул, было, в сторону «Волжского Парадиза», но Никита неожиданно уперся и повлек меня совсем в другую сторону. В низкую трактирную забегаловку с вывеской «Квасная». Внутри пахло кислым пивом, пареной репой и дешевым табаком. Народу в этот час было немного. Двое мастеровых у окна да пьяный отставной чиновник в углу, уткнувшийся лицом в тарелку с гороховым киселем. Я выбрал стол у дальней стены, подальше от ушей, и заказал графин кваса и горячих баранок.

Никита сел напротив, сцепив руки на навершии трости, и уставился на меня с видом прокурора, требующего немедленных показаний. Пальцы его подрагивали.

— Я слушаю, — сказал он тихо, и в этом тихо и с угрозой.

Я вздохнул, посмотрел на свои руки, сложенные на столе, потом поднял на него глаза и заговорил:

— Я не стукач, Никита, — сказал я. — И никогда им не был. Ты же знаешь, что я скорее повешусь на воротах опекунского дома, чем пойду к жандармам за подачкой. Но у меня тоже есть дела, которые не всегда выбирают место. И уж извини, что они оказались в таком неприятном соседстве.

— Но что ты там тогда делал? — Никита так резко подался вперед, будто хотел стукнуть меня головой. Я не отпрянул. С ним действительно неладно. Под глазами темные круги, кожа посерела. Он словно стал выглядеть на много лет старше за те несколько дней, которые мы не виделись.

— Общался с их стряпчим, — не моргнув глазом, выдумал я. И поморщился, как будто мне неприятно. — Ты же знаешь, что мой опекун затеял дело о моей эмансипации? Вот я теперь и собираю разнообразные бумаги. Ну вот и… после той истории из гимназии мне понадобилось взять у них справку о благонадежности. Не хочу об этом говорить…

Я чуть дерганным движением налил в глиняный стакан кваса, сначала Никите, потом себе. Никита молчал. Он вглядывался в меня с напряженным вниманием, и постепенно гнев в его глазах сменился облегчением.

— Черт… — выдохнул он наконец и откинулся на спинку стула. — Черт возьми. А я уж, признаться, бог знает что подумал. Прости. Прости, ради бога. Это все нервы. У меня последние недели такие, что я шарахаюсь от собственной тени. — Он нервно рассмеялся и провел ладонью по лицу. — А тут ты выходишь из этой… из этой ямы. И знаешь, в голове сразу: «А вдруг и его?..»

Он не договорил, но я и так понял.

— Забудем, — я подвинул к нему кружку с квасом. — Пей. Ты бледен.

Никита выпил залпом, поморщился — квас оказался резким, с хреном, — и поставил кружку на стол. Затем огляделся, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и наклонился ко мне:

— Ты даже не представляешь, до чего же все скверно. Он изчез.

— Кто? — спросил я.

— Сычев, — отрывисто бросил Никита и резко схватил меня за руку. — Ты помнишь, о чем шел разговор в «Волжском береге»? Помнишь того гостя? — Никита понизил голос до шепота и наклонился ко мне. — Я тогда не все тебе рассказал. Точнее, не рассказал главного. У меня был… проект. Не мой, не только мой, но я его довел до ума. Один важный господин должен посетить наш город….

Никита сжал мою руку с неожиданной силой.

— Я все просчитал, — продолжил он. — Маршрут, время, расположение караулов, даже где городовые меняются. Идеальный момент — на повороте у старой липы, где экипаж притормаживает. Окно второго этажа аптекарского склада. Пятнадцать шагов. Из хорошего штуцера — верняк.

Я молчал, но взгляда не отвел. И уже был почти уверен, о чем пойдет речь дальше.

— Я это не для себя, — продолжал Никита, выпустив мою руку и откинувшись на спинку стула. — Ты знаешь, для чего. Для дела. Для всех нас. Я собирал сведения, столько ночей не спал, чертил схемы, подкупал лакеев… И вот, когда все было готово, я совершил ошибку. — Он горько усмехнулся. — Я показал план Сычеву.

— Сычеву? — переспросил я, изобразив удивление, хотя прекрасно знал, к чему идет дело. Вот что это