АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

По большому счету, этот бедолага-инженер мне никто. Я даже имени его не знаю.

Но он в какой-то мере пострадал из-за меня, из-за всей этой интриги, частью которой я невольно стал. Фактически, он сейчас оказался на том месте, которое для меня подготовил Сычев. Понятно, что я не горел желанием с ним поменяться, но я не мог не попытаться вытащить его из этой передряги.

Жандармское управление помещалось в двухэтажном каменном доме на углу Соборной площади. Над входом висел выцветший герб, а у двери, вытянувшись, стоял часовой с эталонно-неподвижным лицом. Я подошел, стараясь ступать не слишком быстро и не слишком медленно, и поднялся на крыльцо.

Внутри пахло карболкой, сургучом, сапожной ваксой и чем-то кисловатым, как от мокрого сукна. Пол был натерт до зеркального блеска. В коридоре ни души, только за одной из дверей монотонно гудел чей-то голос, да из-за другой слышался скрип пера.

Я подошел к окошку дежурного. За ним сидел унтер-офицер с ровно подстриженными рыжими усами, Он поднял на меня глаза, и я заметил, как зрачки его сузились.

— Вам кого, господин? — спросил он, и голос его был подчеркнуто ровен.

— Я бы хотел навести справку об одном арестованном, — начал я, положив на стойку визитную карточку Веретенникова, которую тот предусмотрительно дал мне накануне. — Меня направил предводитель дворянства. Дело касается происшествия на приеме в городской управе.

Унтер мельком глянул на карточку, но не взял. Вместо этого он поднялся и, не сводя с меня глаз, вышел из-за своей конторки.

— Пройдемте, — сказал он негромко, но так, что это прозвучало как приказ.

Он провел меня в небольшую комнату с высоким окном, забранным решеткой. У стены стоял стол, за ним стул. На столе графин с водой, стакан и толстая книга в темном переплете, похожая на журнал регистрации.

— Присядьте, — коротко сказал унтер и скрылся за дверью.

Через несколько минут в комнату вошел офицер. Тот самый, что был на приеме. Молодой, с бледным лицом и тонкими усиками. Только теперь он был без шинели, в мундире с иголочки, и от этого казался еще более официальным, как сошедший с плаката «Жандарм Его Императорского Величества».

— Ротмистр Селиванов, — представился он, сухо, но с легким наклоном головы, который должен был означать вежливость. — Вы по делу задержанного? Позвольте узнать ваше имя и род занятий.

— Аркадий Ильич Голенев, — ответил я. — Служу письмоводителем у присяжного поверенного Емельянова. Помогаю также предводителю дворянства по части бумаг.

Я отвечал спокойно, но чувствовал, как его взгляд, холодный и внимательный, скользит по моему лицу, рукам, по тому, как я сижу. Будто он не слушает, а и записывает в протокол.

— Вот как, — протянул он, усаживаясь напротив. — И что же вас интересует?

— Я хотел бы узнать, в каком положении находится задержанный господин, которого увели с приема, — недрогнувшим голосом проговорил я. — Мне поручено выяснить, предъявлены ли ему обвинения, и может ли его семья рассчитывать на свидание или передачу вещей.

Я говорил ровно, но внутренне напрягся. Слишком вежлив. Слишком внимателен. Обычно жандармы не тратят столько любезности на случайного просителя.

— Это похвально, — кивнул ротмистр, — но позвольте, откуда такое участие? Вы знакомы с задержанным?

— Нет, не знаком, — ответил я, не отводя взгляда. — Но предводитель дворянства, как лицо, отвечающее за порядок в уезде, считает, что всякое задержание должно быть обоснованным. Тем более что задержанный, насколько мне известно, не здешний, и у него могут быть покровители в Риге, где расположен его торговый дом.

Селиванов чуть склонил голову, будто обдумывая мои слова. Затем улыбнулся едва заметно, одними уголками губ.

— Вы, я вижу, человек осведомленный, — медленно проговорил он. — Не по годам. А скажите, вы были на приеме? Я что-то не припомню вас в списке приглашенных.

— Да, был, — ответил я. — Но не как гость, а по поручению присяжного поверенного Емельянова. Доставлял письмо господину Горяинову. Увы, я не имел чести попасть в список, потому что вошел уже после начала приема.

— И при этом упали, опрокинув поднос с глинтвейном, — добавил ротмистр, и улыбка его стала шире, но глаза остались холодными.

Взгляда я не опустил, но сердце все равно забилось быстрее.

— Верно, — сказал я. — Ковры в управе старые, а моя нога, видимо, слишком тороплива. Если это считается преступлением, прошу занести в протокол.

Я произнес это с легкой иронией, но так, чтобы не перейти грань. Селиванов хмыкнул.

— Преступлением не считается, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Но согласитесь, господин Голенев, странное совпадение. Вы приходите без приглашения, падаете, начинается суматоха, а затем оказывается, что у одного из гостей пропал конверт, который позже находят с содержанием, интересующим нас. И вот вы приходите сюда справляться об арестованном. Это, знаете ли, наводит на размышления.

Я понял, что наступил тот самый момент, когда одна ошибка — и я не выйду отсюда. Но я также знал законы и умел ими пользоваться.

— Господин ротмистр, — произнес я, слегка наклонившись вперед, — я понимаю вашу службу и ваше усердие. Но я пришел сюда добровольно, как законопослушный человек, чтобы узнать о судьбе задержанного. Если бы я имел злой умысел, разве я стал бы являться сюда собственной персоной? И разве я стал бы оставлять вам визитную карточку предводителя дворянства? Я мог бы написать анонимку, как это сделал тот, кто направил вас на ложный след.

Селиванов внимательно посмотрел на меня. В его глазах что-то дрогнуло.

— А вы полагаете, что след ложный? — холодно спросил он.

— Я полагаю только то, что мне поручено, — ответил я. — А поручено мне выяснить, есть ли против задержанного иные улики, кроме того злополучного конверта. Если есть, то я доложу Платону Ильичу, что дело серьезно, и он не станет вмешиваться. Если нет, то, возможно, стоит поискать того, кто этот конверт подбросил.

Я замолчал. Селиванов побарабанил пальцами по столу. Потом, не отводя от меня взгляда, произнес:

— Улик, кроме конверта, нет, — словно нехотя сказал он. — Но конверт — это уже много. План покушения, чертежи, указание мест. Достаточно, чтобы отправить человека в Сибирь.

— Или чтобы погубить невиновного, — тихо добавил я.

Он резко встал. Я тоже поднялся. Мы стояли друг напротив друга, и в комнате было так тихо, что я слышал, как в стекло бьется первая весенняя муха.

— Благодарю вас, господин Голенев, — сказал он ледяным тоном, —