Барин - Дмитрий Шимохин
Вздох и сразу продолжил:
— … а за теми, что при себе оставил, я подожду. Мне спешить некуда и ему тоже.
Ладонь легла поверх ткани — тяжелая, горячая.
— И аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.
Епитрахиль поднялась, и свет ударил по глазам.
— Целуй крест.
Я приложился к холодному металлу, потом к Евангелию.
— А теперь слушай епитимью. — Иона сложил епитрахиль, и голос его вернулся в обычный, деловой регистр. — Поклонов класть не заставлю, не по тебе наказание: ты их отобьешь и не заметишь. Будет иначе. Сорок дней станешь читать воспитанникам вслух. Жития, я укажу какие. По часу и сам!
Я поднял на него глаза.
— Батюшка, у меня дела…
— Вот именно, — сказал Иона с глубоким удовлетворением. — У тебя дела, а будет — час, когда ты никуда не бежишь, ничего не крутишь и никого не обыгрываешь. Сидишь при детях и читаешь им про людей, которые жили не хитростью. Глядишь — и в тебя что западет. — Он перекрестил меня. — Все, ступай и следующего мне пришли.
Я поклонился и пошел к двери.
— Арсений.
Я обернулся. Иона стоял у аналоя и глядел на меня без улыбки.
— Складно ты нынче молчал. — Он кивнул сам себе. — Складнее, чем иные каются. Ступай.
За дверью молельни меня встретил коридорный полумрак и десяток глаз.
Орава паслась у трапезной, старательно делая вид, что оказалась тут случайно — всем скопом, у самой двери. Яська подскочил первым.
— Ну сто? — шепотом. — Долго тебя… Мы уж думали…
— Живой, — сказал я. — Спица, дуй ты теперь.
Спица побелел, перекрестился, одернул рубаху, как перед прыжком в прорубь, и скрылся за дверью.
Дальше пошел конвейер. Спицу сменил Сивый, Сивого — Шмыга, и каждый выходил со своим лицом: кто красный, кто задумчивый. Яська пробыл за дверью пять минут и выскочил сияющий, как начищенный пятак, — видать, забытые грехи и на духу забыл.
Я же двинул на кухню и уселся за стол, Даша тихо поставила передо мной кружку с чаем, и я задумался: «А ведь хорош Иона, хорош… Меня так давно никто не гонял. С таким держи ухо востро… а все ж таки хорошо, что он у нас есть».
Глава 15
Глава 15
К обеду конвейер иссяк — последней от батюшки, судя по донесшемуся из коридора реву, вышла заплаканная мелюзга из новеньких, — и Даша грохнула на стол чугунок.
— Садись, налетай!
Обед после исповеди шел тихо: щи хлебали молча, даже ложки стучали вполсилы. Орава переваривала грехи вперемешку с капустой.
— Доедайте живей. — Юнкер уж скоро явится. Забыли, как он в тот раз одним глядением класс уложил?
— Я и не шумел, — буркнул Шмыга.
— Все вы не шумели. А тихо стало, как в гробу. — Спица поскреб ложкой по дну. — Интересно, чего нынче будет. Сабельному бою, может, учить станет?
— А я первым в шеренгу встану! — воодушевленно заявил Яська, заработав ложкой вдвое, но в итоге так и не доев, шмыгнул за дверь — караулить.
И точно, скоро со двора донеслось его звонкое:
— Идео-о-от!
Стая поднялась из-за стола. Я допил чай и вышел следом.
«Поглядим. Первый его урок я прозевал — знаю все с чужих пересказов. Пора самому глянуть, за что я двадцать целковых плачу».
На крыльце уже было не протолкнуться: мелюзга высыпала из трапезной и застыла воробьиной стаей, галдя вполголоса.
По расчищенной дорожке от ворот к приюту шел юнкер Маннергейм. Позади него дежурный запирал калитку.
Шел юнкер так, как ходят на плацу. Тяжелая шинель сидела как влитая, а у бедра в такт шагу покачивалась шашка, ножны тихо постукивали о голенище.
На руках красовались белые замшевые перчатки.
«Ишь ты. При полном параде».
Юнкер дошел, остановился — каблуки сошлись с сухим щелчком — и коротко, на четверть, наклонил голову:
— Честь имею.
— Здрасьте!.. Здравия желаем!.. — грянул народ вразнобой.
Юнкер поднялся на крыльцо, и толпа раздалась, пропуская. Он шел, не глядя по сторонам, печатая шаг по половицам, и мелюзга рванула следом.
На звук шагов из кухни вынырнули девчата — все разом. Встали у стены и уставились. Юнкер прошел мимо, ровно наклонив голову, — и за его спиной девчата разом выдохнули.
«Приплыли. Ну да, ну да. Сажень роста, талия, шашка да белые перчатки».
Он свернул в классную, и я двинулся следом, народ пропустил меня вперед, за мной стая, а следом повалили и остальные.
Народу набилось как бы не весь приют. Девчата пристроились в дверях «поглядеть, чтоб мелкие не баловали».
Пока народ рассаживался и толкался, юнкер у доски разоблачался. Шинель сложил на учительский стол подкладкой внутрь, разгладив ладонью. Шашку отстегнул, положил поверх, портупею — ровной петлей. Фуражку — в левую руку, кокардой вперед. Остался в мундире, перетянутом в талии.
Маннергейм обвел помещение взглядом — и класс стих сам, без команды. Только в заднем ряду еще возился кто-то из мелких — но юнкер просто посмотрел, и возня тут же стихла.
— Сегодня — слушать, — сказал он. — Что есть армия. Армия — это не толпа с ружьями. — Учитель заложил руки за спину и прошелся у доски. Там каждый знает свое дело.
Он остановился.
— Пехота — это царица полей. Ноги войны. Кто занял землю ногами — тот землю взял. Все прочее — помощь пехоте.
Прошелся обратно.
— Кавалерия. — И тут голос его чуть потеплел, самую малость — я уловил. — Конница. Гусары, драгуны, уланы и казаки. — Он выговаривал слова с явным удовольствием. — Глаза войска и его кулак. Приходят первыми, бьют — и уходят, пока враг не опомнился. Кто медлит в седле — тот уже мертв.
«Ишь как о своем-то».
— Артиллерия. Бог войны. Пушки решают там, где не решили ни ноги, ни кони. — Он помолчал. — И обоз. Телеги… смешно? — Он обвел класс холодным взглядом, и никто не засмеялся. — Не смешно. Войну кормит телега, а не сабля. Голодный солдат не воюет. Помните об этом.
Он взял мелок и повернулся к доске.
— Теперь — из чего армия сложена. Снизу.
Мелок застучал по доске. Юнкер писал столбиком, крупно, и читал вслух, как писал:
— Отделение. Взвод. Рота. Батальон. Полк. Выше — дивизия, корпус. — Он обвел столбик чертой. — Как матрешка: малое в большом. Рота — под две сотни штыков. Батальон — четыре роты. Полк — тысячи. Дивизия — целый город