Барин - Дмитрий Шимохин

Глава 14

Глава 14

Я подошел.

— Погоди становиться. — Голос его в пустой молельне звучал ниже обычного. — Сперва поговорим как мужи. На колени встанешь, когда будет с чем.

— Как скажете, батюшка, — кивнул я, прикидывая, что он задумал.

— А скажу я вот что. — Он заложил руки за спину. — Помнишь ли, что говорил мне на исповеди?

— Помню. А вы? — внимательно посмотрел я на него.

— И я помню. Слово в слово. — Иона прикрыл глаза и стал говорить размеренно, как читают по писаному: «Врал — но во спасение», «воровал — потому что милосердия ни от кого не видал», «горд — потому что опереться не на кого». — Он открыл глаза. — Ничего не забыл?

— Ничего, батюшка. Память у вас — приказному на зависть, — серьезно ответил я.

— Я тогда тебя отпустил, — продолжил он, не приняв шпильку. — А после шел к себе и думал: что ж это было? И понял, Арсений. В каждом грехе твоем виноват был кто-то другой. Мир виноват, что ты врешь. Люди виноваты, что крадешь. Господь, выходит, виноват, что ты горд. Ты мне не исповедался тогда. Ты себя оправдывал, а я, дурак молодой, слушал да кивал.

Внутри у меня стало тихо, как перед боем.

«Вот это заход. Он мою прошлую партию разобрал по ходам, а теперь кладет разбор на стол и первым ходом сдает собственную ошибку. Это противник серьезный. Значит, и играть будем серьезно».

— Строго вы к себе, батюшка, — сказал я сокрушенно. — Дурак, говорите… А по мне — вы тогда все верно сделали.

— Вот как? — прищурился он.

— А как же. Вы отпустили грехи кающемуся. — Я развел руками. — Ежели я каялся нескладно — так это мой грех, а не ваш. Вам-то себя за что казнить?

Иона поглядел на меня долгим взглядом.

— Ловко, — сказал он. — Я ему про его лукавство, а он меня же и утешает. Знаешь, Арсений, на что это похоже? Вор городовому платок подает: не извольте расстраиваться, ваше благородие, что упустили.

«А ведь хорош. Ох, хорош. Ладно, засчитано».

— Нынче так не пойдет, — закончил Иона. — Нынче исповедаешься во грехах, в которых виноват ты. Ты один. Без мира, без людей и без Господа. Уговор?

— Как на духу, батюшка. Все свое — принесу.

— Тогда начнем. — Он неспешно прошелся вдоль аналоя. — С субботней ночи начнем. С трактира твоего. Токмо теперь — как на духу.

— Так я как на духу и говорил, — сказал я и даже плечами не повел. — Парней водил? Водил, сами от них слышали. Трактир есть? Есть, на Апрашке, скоро открытие. Хозяин Митричем зовется, из отставных. Не верите — сходите да спросите: он и подтвердит, и парней вспомнит, и меня.

— Сходить? — повторил Иона.

— А чего ж? Заведение чистое, батюшке зайти не зазорно. Чаю нальют.

— Складно, — сказал он наконец.

— Так и вы складно спрашиваете. Каков вопрос — таков ответ, — пожал я плечами.

— Угу. — Иона кивнул каким-то своим мыслям и вдруг спросил совсем просто, по-домашнему: — А ночью-то в котором часу воротились?

— А вот этого не скажу, батюшка. Не смотрел, — почесал я затылок.

— Ну да, ну да. Откуда у сироты часы, — эхом повторил Иона, и в глазах его мелькнуло что-то этакое.

Лицо у меня было честное и приветливое, как с образов.

— Ладно. — Иона прошелся еще, остановился у окна, спиной ко мне. — Старое вспомним. Ты мне в тот раз сказал: судить меня надо было тогда, за столом, когда все ели и не спрашивали. Верно сказал, я запомнил. Голодный волен взять хлеб — это и отцы церкви признают. — Он обернулся. — Только ты, Арсений, брал больше хлеба. Где брал? У кого?

— Брал, — согласился я.

— Крал, — поправил Иона.

— «Крал» — это ваше слово, батюшка. Мое — «брал». — Я поглядел ему в глаза. — Крадут у людей, у вдовы — грош, у мастерового — заработанное. У сироты, опять же. Такого за мной нет и не будет: у своих не беру, у бедных не беру. А брал я у тех, кто сам возами тащил и оттого пропажи не считал. У них не убыло, батюшка, у них описи-то не сходились и до меня.

— Стало быть, у вора красть не грех?

«О как, скажу 'не грех" — ересь. Скажу 'грех" — сам себя приговорил».

— Грех, — сказал я. — Только грех этот особый, батюшка: его на весах взвешивать надо. На одной чаше — мой поступок. На другой — дети, которые без того в канавах бы лежали. Я свою чашу выбрал и назад не переложу, а как это по-вашему называется — вы мне и растолкуйте.

— По-нашему это называется гордыня, — негромко сказал Иона. — Человек сам себе весы поставил, сам взвесил, сам и разрешил, а Бога не позвал.

— А Бог бы что сказал? — спросил я. — Детей уморить, зато заповедь блюсти?

— Не искушай. — Иона поднял ладонь, и голос его отвердел. — Знаю я эту дорожку: сейчас ты меня вопросами доведешь до того, что Господь тебе сам красть велел. Не выйдет, Арсений. Мы не о детях говорим. Дети — свято, тут спору нет. Мы о тебе говорим. — Он шагнул ближе. — Вот скажи мне: когда брал — страшно было?

— Первый раз — страшно, — посмотрел я ему в глаза.

— А после? — тихо спросил он.

«Аккуратно, сюда он и вел все время».

— А после привык, — сказал я ровно. — Дело солдатское: ко всему привыкаешь.

— Привык, — повторил Иона и подался вперед. — А скажи-ка, раб Божий… весело тебе? Вот когда обошел, обхитрил, взял — и никто не поймал. Весело?

Я открыл рот ответить…

— В глаза мне, — тихо сказал Иона.

Я поглядел ему в глаза и замешкался.

— А вы бы хотели, чтоб я трясся? Трясущийся кормилец, батюшка, — это покойник с отсрочкой. Кто на дело с мокрыми руками ходит, тот на нем и остается.

— Я не про руки спросил, — сказал Иона. — Я про веселье, и ты мне уже ответил. — Он отступил