Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

На прошлой неделе в прессе писали, что Айк подписал Указ номер 10450. Гомосексуальность официально записали в «половые извращения», а гомосексуалистов объявили угрозой национальной безопасности. Работать в госорганах им теперь запрещено, от Госдепа до последней почтовой конторы в Айдахо.

Интересно, а он сам знал, что творится в ФБР, когда это подписывал?

* * *

Рокко перезвонил на следующий день, утром. Оливия просунула голову в дверь кабинета, поправила подол своей смелой юбки, сказала:

— Кристофер, Лас-Вегас на второй линии. Мужчина. Говорит, вы ждете звонка. Соединять? Он не представился.

— Обязательно.

Я снял трубку.

— Кристофер.

Ни «рагаццо», ни хохота. Напряженный такой голос.

— Я сильно удивлён.

— Чем, мистер Рокко?

— В пятницу я сказал про тебя людям дона. Думал, он месяц будет молчать, он всегда берет паузу, никогда не решает сразу. А сегодня в семь утра он звонит мне сам. Сам, понимаешь? Мне дон за двадцать лет звонил четыре раза, и два раза из них — чтобы передать соболезнования и деньги на похороны.

Помолчал. Ему явно было обидно.

— Сегодня вечером у семьи праздник. Первое причастие сына капо дона. Мистер Лучеззе ему крёстный, мальчик у него вместо внука. Дон приглашает тебя к себе. Записывай. Лидо-Бич, Лонг-Айленд. Ройят-стрит, семьдесят четыре. К семи. У ворот скажешь, что от Рокко, тебя пустят.

— Буду. Спасибо, Рокко, с меня причитается.

— Костюм надень тёмный. Дон не любит пижонов.

Щелчок.

Тюдор на запястье показывал без пятнадцати десять. Я рассчитывал на неделю ожидания, посредников… А дон зовёт к себе в дом, на семейный праздник. Так либо проявляют очень большое уважение, либо очень большое любопытство. Еще вариант — дону уже кто-то рассказал про заказ Профачи, и он хочет посмотреть на меня, пока я ещё живой.

Я поднял трубку, сказал Оливии, чтобы вызвала Хэнка. И через пять минут Олсен был уже у меня в кабинете.

— Ты же католик, Хэнк?

Он похлопал себя по нагрудному карману. Там лежали те самые чётки, которые он в камере гонял между пальцами, как фокусник монету.

— Мать ирландка из Бостона, к мессе каждое воскресенье, даже с температурой. Отец норвежец, лютеранин, в церковь ходил на свадьбы и на похороны, и на венчаниях спал. Крестили меня по маминой линии. Так что католик. Плохой, но крещёный.

— Что дарят на первое причастие?

— Молитвенник. Белый, с золотым обрезом. Чётки. Золотой крестик или медальон с Девой Марией. Это от крёстных, от тёток.

Он подумал.

— А итальянцы ещё дают конверт с деньгами. Чем толще, тем больше уважения семье.

— Молитвенник с чётками сегодня принесут человек сорок. Крестиков будет на ювелирную лавку. Мне нужно, чтобы дон меня запомнил.

— Тогда что-то старое. — Хэнк почесал шрам над бровью. — Мать говорила, итальянцы старое уважают больше нового. Новое может купить любой.

Конверт — то я баксами набью, не поскуплюсь. Прямо стодолларовыми с Франклиным. А вот старое…

— Библия! — догадался я. — Старинная. Такая, чтобы её держали в руках люди, которые давно умерли.

— Это надо к антикварам.

— Оливия записала нас на два, раньше Краус не принимал никого, даже президента банка.

* * *

Х. П. Краус занимал пятиэтажный особняк из бурого камня на Сорок шестой улице, между небоскрёбами Мидтауна. Дом выглядел так, будто его забыли снести и он из вредности остался. Вывески почти не было, маленькая табличка у звонка, и всё. Покупателей принимали по записи. Оливия записала нас на два часа и, видимо, произнесла мою фамилию правильным тоном, потому что дверь открыл сам хозяин.

Плотный, лет сорока пяти, в жилете, с венским выговором, который он и не пытался прятать. За его спиной полки уходили под потолок, а на длинном столе лежали книги, раскрытые и подпёртые замшевыми подушечками, как пациенты.

— Мистер Миллер… Первое причастие, мне передали. — Он взглянул на часы. — И сегодня. Значит, разговаривать будем быстро. Что важнее, древность или красота?

— Чтобы дону-сицилийцу не было стыдно показать её нью-йоркскому епископу.

Краус ушёл наверх и вернулся с книгой величиной с небольшой чемодан. Положил её на подушку.

Красный сафьян, по краям золотое тиснение, а в центре герб: широкополая шляпа с кистями, спускающимися по обе стороны.

— Кардинальская, — сказал Краус. — «Biblia Sacra Vulgatae editionis». Рим, тысяча пятьсот девяносто второй год, Ватиканская типография. Это Климентина, первое издание. По этому тексту католическая церковь служит мессу до сих пор. Для сицилийца это не книга, мистер Миллер, это Ватикан в переплёте. Переплёт римский, начала семнадцатого века, герб кардинала. Происхождение — библиотека князей Лихтенштейн, я купил её в сорок девятом.

Он раскрыл книгу. Бумага цвета сливок, плотная, через три с половиной века ни одного пятна. Латинский шрифт, красные заглавные. На форзаце бледная надпись чернилами, в две строки, почерком человека, который писал гусиным пером всю жизнь.

Хэнк за моим плечом перекрестился. Мне кажется, сам того не заметив.

— Сколько?

— Четыре тысячи двести.

Хэнк присвистнул, не разжимая губ. Краус поглядел на него с одобрением, будто тот правильно оценил книгу.

— Беру без торга. — Я достал чековую книжку, ручку. — Заверните так, чтобы было не стыдно положить на стол дону.

— Разумеется, — покивал Краус, ушел обратно наверх.

Он упаковал Библию в коробку из светлого дерева, переложил шёлковой бумагой и перевязал белой лентой. Белой, потому что причастие.

Внизу, в машине, я отсчитал в конверт двадцать сотенных. Теперь я готов.

Мы выбрались из Мидтауна в начале шестого. Я купил темный костюм, черную рубашку и узкий галстук. Плотно пообедал. Коробка от Крауса лежала рядом со мной на сиденье, белая лента поверх светлого дерева. Хэнк уже свернул к Бэттери-тоннелю, когда на передней панели зазвонил радиотелефон.

— Мистер Миллер? Вас соединяют из вашего офиса.

Щелчок, шорох.

— Кристофер, — голос Оливии. — Тут мисс Монро на линии. Переключаю?

— Соединяй.

Ещё щелчок.

— Кит!

Голос был такой, будто она звонила из ванной: гулкий, с эхом.

— Я в Нью-Йорке! Прилетела вчера, а утром сразу в грим. Соскучилась по тебе ужасно! Ты где?

— В машине. Еду на Лонг-Айленд.