Хирург из будущего - Федор Серегин

Я усмехнулся про себя. Если бы она только знала.

— Это комплимент?

— Это наблюдение. Я не раздаю комплиментов, особенно офицерам.

— А я и не офицер. Я врач.

— Врач, который стреляет без промаха, — она наконец повернулась ко мне. — Врач, который командует захватом угля. Врач, который собирает штаб и раздаёт приказы. Вы странный врач, товарищ Туманов. Очень странный.

— Мне говорили.

Она посмотрела пристально. Серые глаза, острые скулы, плотно сжатые губы. Ни грамма кокетства, ни грамма женской уловки. Но сейчас в этом взгляде появилось что-то ещё. Любопытство, смешанное с недоверием.

— Почему вы здесь? — спросила она вдруг.

— В смысле?

— Почему вы с нами? Вы же офицер, ну или были им. У вас образование, руки золотые, я узнала о вас у матросов. Вы могли бы остаться в стороне, не лезть во всё это. А вы полезли. Почему?

Я помолчал, глядя на море. Ответить честно не мог, но и врать не хотелось.

— Потому что я видел, что бывает, когда люди молчат, — сказал я наконец. — Когда боятся. Когда жрут гнилое мясо и не поднимают головы. Когда надеются, что кто-то другой всё сделает за них. Я видел это, и мне не понравилось.

— И поэтому вы здесь?

— И поэтому я здесь.

Она кивнула, потом вдруг спросила:

— А что с вами случилось? Почему у вас такие глаза?

Она спрашивала не из праздного любопытства. Она пыталась понять, можно ли мне доверять.

— Долгая история.

— У нас есть время до Феодосии для долгих историй.

— Может быть. Но сегодня я не готов её рассказывать.

Она хмыкнула и отвернулась к морю.

— А вы? Что насчет вас? Как вы оказались здесь?

Она краем глаза взглянула на меня, и посмотрела на горизон. Я думал, разговор окончен, но через минуту она заговорила опять — тише и совсем другим тоном:

— Я не всегда была такой. Когда-то я смеялась, верила людям, думала, что мир можно изменить словами.

— А потом?

— Потом пришли они. — Она затянулась и выдохнула дым через нос. — Мой отец был мастеровым на заводе в Ростове. Не бунтовал, не митинговал. Просто однажды пошёл с товарищами просить, чтобы зарплату не урезали. Их встретили нагайками. Отца затоптали. Он умер через три дня… А мне было тринадцать.

Я молчал. Она говорила спокойно, даже сухо, будто пересказывала чужую историю. Но в голосе чувствовалось пережитое горе.

— С тех пор я не верю в слова. Я верю в действие и в силу. В то, что если ты не ударишь первым — ударят тебя. Вот почему я здесь. И вот почему я такая.

Она повернулась ко мне. В глазах стояли слёзы, но голос был твёрдым.

— Вы хотели знать. Теперь знаете.

Я помолчал, потом сказал:

— Спасибо.

— За что?

— За то, что рассказали. Это нелегко.

— Легко, — она криво усмехнулась. — Легче, чем вы думаете. Гораздо легче, чем молчать, когда внутри всё кипит. Я научилась говорить. Это единственное, чему меня научила жизнь.

— Вы хороший человек, Людмила. Несмотря ни на что. Или, может быть, именно поэтому.

— Я не хороший человек, — ответила она резко. — Я злой человек. Я ненавижу их всех: офицеров, жандармов, царя, всю эту сволочь, которая топчет людей. И я буду бороться, пока не сдохну или пока они не сдохнут. Вот и всё.

— Это не злость, — сказал я. — Это справедливость.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом вдруг улыбнулась впервые за всё время. Улыбка вышла кривой, невесёлой, но настоящей.

— Вы странный, Туманов. Но вы мне нравитесь.

— Взаимно.

Мы стояли на корме, глядя на закат, и каждый думал о своём.

Закат догорел, высыпали звёзды. Завтра нас ждала Феодосия. А пока тишина. Только море и двое людей на корме, которые вдруг поняли друг друга без лишних слов.

— Идите спать, Людмила, — сказал я. — Завтра тяжёлый день.

— Я не сплю по ночам. Привычка с тех пор как отца убили, не могу спать в темноте.

Я помолчал, потом сказал:

— Я тоже долго не спал. После того как потерял всё, что имел. Но потом понял: ночь это просто ночь. Она проходит, всегда проходит.

— А вы философ, Туманов.

— Нет. Я просто старый врач, который видел слишком много смертей. Спокойной ночи, Людмила.

— Спокойной ночи, — ответила она тихо.

И когда я уходил, она всё ещё стояла там, на корме, глядя в море. И я знал: этот разговор изменил что-то между нами. Что-то важное. Что-то, чему я пока не мог найти названия.

Утром я попросил Матюшенко дать сигнал к общему сбору. На палубе «Потёмкина» собрались все, кто мог стоять. Матросы выстроились рядами, плечом к плечу, и лица их были напряжёнными, но спокойными. Весть о том, что миноносец теперь полностью с нами, уже разнеслась по эскадре, и настроение было приподнятым. Но вопросы оставались.

Я вышел вперёд, встал на банкетку, чтобы меня было видно с кормы, и поднял руку. Гул стих не сразу — пришлось подождать, пока последние шепотки угаснут где-то на баке. Матюшенко стоял справа, Фельдман и Березовский чуть позади, Плесков, как всегда, в тени. Люлька пристроилась у фок-мачты, скрестив руки.

— Товарищи, — начал я, стараясь, чтобы голос долетел до последних рядов. — Мы идём в Феодосию. До порта меньше двенадцати часов. Я знаю, у вас есть вопросы. Я здесь, чтобы на них ответить. Спрашивайте, не бойтесь.

Тишина. Потом из середины толпы раздался голос:

— А правда, что в Феодосии нас ждут?

— Правда. Местные рабочие знают о нас. Они ждали сигнала. Когда мы войдём в порт, они выйдут на улицы. Но мы должны быть готовы и к другому. Если власти попытаются открыть огонь — мы ответим. Но первыми стрелять не будем.

— А если там жандармы? — крикнул кто-то слева. — Нас же встретят пулями!

— Встретят — уйдём или примем бой. Но я думаю, они не станут стрелять. После того, что случилось в Одессе, после «Немого боя» они понимают: мы сила, а с силой считаются. С теми, кто готов драться, предпочитают договариваться.

— А уголь? — выкрикнул пожилой матрос с нашивками квартирмейстера.