Хирург из будущего - Федор Серегин

— Почему я? — она подняла бровь.

— Потому что ты не боишься говорить то, что думаешь. А нам понадобится человек, который не станет молчать, если что-то пойдёт не так.

Она хмыкнула, но уголки её губ дрогнули в подобии улыбки:

— Ладно, товарищ Туманов, согласна.

На этом совещание закончилось. Все поднялись, переговариваясь вполголоса. Я задержал Матюшенко:

— Ну что, как тебе?

— Нормально. Только вот что, Туманов. Ты говоришь с ними, будто всю жизнь митинги проводил. Откуда это в тебе?

— Я же сказал: много читал.

Он покачал головой, но ничего не ответил.

Я вышел на палубу последним. Солнце уже поднялось над горизонтом, и море сверкало так, что глазам было больно. Где-то впереди, за этой сверкающей гладью, лежала Феодосия — и уголь, и оружие, и судьба восстания, которую я должен был изменить.

Шлюпка стукнулась о борт миноносца, и я первым ухватился за штормтрап. Подъём был недолгим — миноносец сидел низко и палуба была мокрой от утренней волны. Я перемахнул через планшир и огляделся.

Команда уже собралась — человек шестьдесят, плотной группой. Стояли, переглядывались, перешёптывались. Лица настороженные, но не враждебные. Так смотрят люди, когда не знают, чего ждать: суда или похвалы. Офицеров среди них не было — кого-то скинули за борт ещё четырнадцатого, кого-то заперли в каютах. Но красного флага на мачте я не заметил, и это насторожило.

— Товарищи, — начал я, когда за моей спиной на палубу поднялись Матюшенко, Фельдман, Березовский, Плесков и Люлька. — Мы пришли поговорить. Без оружия, без угроз. Как равные с равными.

Матросы молчали. Вперёд вышел один постарше, с погонами квартирмейстера и шрамом через всю щёку. Он явно был у них за старшего.

— Мы слушаем, — сказал он глухо.

Я обвёл взглядом всю команду и начал говорить. Не торопясь, без пафоса, просто и прямо. О том, что мы одна эскадра, что вместе начали это дело и только вместе сможем его закончить. Что никто никого не собирается разоружать или наказывать. Что все равны. Что каждый голос имеет значение. Что мы не офицеры, чтобы командовать, — мы товарищи, которые взяли на себя ответственность, потому что кто-то должен был это сделать.

— И поэтому мы здесь. Чтобы услышать вас, ответить на вопросы и предложить участие — полное, на равных правах.

Тишина. Потом квартирмейстер спросил:

— А что значит «полное участие»?

— Это значит, что вы не просто идёте за нами в кильватере, а участвуете в решениях. Мы предлагаем добровольную ротацию: пятнадцать матросов отсюда перейдут на «Потёмкин», чтобы увидеть, как устроено управление эскадрой. И пятнадцать наших товарищей — вон они, ждут в шлюпке — перейдут к вам, чтобы помочь и усилить команду. Не для контроля. Для единства.

Матросы зашевелились, зашептались. Квартирмейстер молчал, и я понял: сейчас решающий момент.

Тут вперёд выступил Фельдман. Снял очки, протёр нервным жестом и заговорил горячо, сбивчиво, но искренне:

— Товарищи! Это не бунт, это начало великой борьбы за свободу рабочего класса! Мы идём в Феодосию не ради наживы, а чтобы раздобыть оружие для наших братьев, которые задыхаются под пятой самодержавия! Мы строим новый мир — справедливый, свободный от гнёта офицеров и капиталистов! И вы можете стать частью этого мира, не пешками, а творцами!

Березовский хмыкнул:

— Короче, товарищи, нам нужны люди, которым можно доверять. Вы такие или мне показалось?

Плесков, как всегда, ничего не сказал, но его тяжёлый взгляд, медленно обводивший лица матросов, говорил больше любых слов: мы вам верим, но если что спрос будет строгий.

Люлька добавила резко:

— Мы не обещаем лёгкой жизни. Будет трудно. Будет опасно. Но мы обещаем, что вы больше никогда не будете жрать гнилое мясо по приказу тех, кто считает вас быдлом. Вы станете свободными людьми.

Матросы загудели. Кто-то выкрикнул:

— А чего ж вы сразу-то не сказали? Мы думали, вы нас под конвоем держать будете!

— Мы никого не держим, — ответил я. — Кто хочет уйти может уйти. В Одессе, в Феодосии, где угодно. Но если остаётесь, то остаётесь добровольно. И мы будем вам братьями.

Квартирмейстер со шрамом вдруг шагнул вперёд, вытянулся и отдал честь по старой привычке. Потом осёкся, опустил руку:

— Ладно. Будь по-вашему. Кто хочет перейти на «Потёмкин» шаг вперёд.

Вышли пятеро. Ещё двое колебались, переглядывались, потом тоже шагнули. Семь человек.

Я пожал руку квартирмейстеру и пообещал, что мы ещё вернёмся к разговору. Потом, когда уже разместили новоприбывших, распределили обязанности и убедились, что на миноносце подняли красный флаг — на этот раз добровольно, — мы вернулись на «Потёмкин». В шлюпке Люлька вдруг сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

— А ты, Туманов, умеешь заговаривать зубы.

— Это не заговоры, — ответил я, не оборачиваясь. — Это агитация.

Фельдман, сидевший на вёслах, нервно хохотнул. Березовский что-то буркнул себе под нос — не разобрал, но, кажется, одобрительное. Плесков молчал.

А миноносец остался за кормой, и на его мачте теперь развевался красный флаг. Добровольно поднятый. Такой же, как на «Потёмкине». Такой же, как на «Георгии». Ещё одна маленькая победа в череде тех, что должны были привести нас к большой.

Вечером, когда суматоха улеглась и матросы разошлись по кубрикам, я вышел на корму покурить. Солнце уже село, и небо на западе догорало оранжевым. Броненосец шёл ровно, без качки, и на корме было пусто — только одинокая фигура у планширя вырисовывалась на фоне заката.

Люлька стояла, опершись на леер, и смотрела в море. Папироса в её пальцах дымилась, ветер сносил дым в сторону. Она не обернулась, но я знал что слышит.

— Не помешаю? — спросил я, останавливаясь в паре шагов.

— Уже помешали, — ответила она, не оборачиваясь. — Но это не смертельно. Курите на здоровье.

Я набил трубку и закурил. Мы долго стояли молча. Я чувствовал: она хочет что-то сказать, но не решается. И она заговорила первой:

— Вы странный человек, Туманов. Сегодня на миноносце я смотрела на вас и думала: откуда вы такой взялись? Говорите, как профессор. Командуете, как адмирал. А руки у вас как у хирурга. И глаза…

— Что глаза? — я выпустил клуб дыма.

— Глаза у вас старые. Как у человека, который видел больше,