Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Фина за моей спиной отпустила жилетку. Не сразу, по одному пальцу, как отцепляют присохший пластырь. Потом я почувствовал, что она отступила на полшага, и обернулся на секунду. Она стояла, опустив голову, руки вдоль тела, и смотрела на свои кроссовки. Не дрожала. Не хватала меня за рукав. Инвентарь не сопротивляется, когда его переставляют с полки на полку. Ей это объяснили задолго до меня.

В углу у прилавка, в коробке из-под «Доширака», спал Котя. Свернулся, уткнул нос в хвост, одно ухо подёргивалось. Заместитель по безопасности на ситуацию не отреагировал никак, и в другой день я бы счёл это дурным знаком. Сегодня у меня не было времени на знаки.

— Разумно, — сказала Элеонора. Грани на голове медленно поплыли, складываясь в подобие улыбки, которого там не могло быть. — Я знала, что ты умеешь считать. Ещё с прошлого раза.

— Я умею считать с первого класса. Дайте мне две минуты, оформлю.

Я подтянул к себе клавиатуру и открыл в терминале форму разового договора отчуждения материальных ценностей. Она была там всегда, в глубине меню, рядом со списанием просрочки. Я никогда её не трогал, потому что никогда не продавал ничего, что числилось на балансе. Форма была простая: шапка, предмет, условия передачи, подписи. Я начал печатать.

Пальцы работали быстрее головы, и это было правильно, потому что голова сейчас мешала бы.

«ПРЕДМЕТ ДОГОВОРА: Инвентарь № 0002/Швабра. Место технологического базирования: Серверно-генераторный узел (Щитовая)».

Фина по умолчанию числилась в инвентарной. Я перекинул строку базирования в щитовую, это заняло две секунды и одно подтверждение. Склад, подсобка, щитовая, разницы для терминала не было никакой, это просто адрес хранения.

«УСЛОВИЯ ПЕРЕДАЧИ: Продавец доставку не осуществляет. Передача Объекта по накладной производится по месту его технологического базирования, лично в руки Покупателю».

Это была стандартная формулировка из курса логистики, третий семестр. Я писал её на контрольной с закрытыми глазами. Покупатель приезжает на склад и забирает сам. Магазин машины не гоняет.

«ОБРЕМЕНЕНИЯ: Покупатель принимает на себя все текущие технические задолженности и дефициты приобретаемого Инвентаря перед узлами конверсии торговой точки».

Строчка из любого кредитного договора. Её пишут мелко, внизу, и никто не читает, потому что в нормальном мире у швабры не бывает задолженностей.

Я нажал печать. Кассовый аппарат зажужжал, и из него поползла чековая лента, длинная, в полметра, с мелким шрифтом термопечати. Я оторвал её, разгладил ладонью на прилавке и развернул к Элеоноре, положив сверху стеклянный стилус из набора мультитула, чтобы не улетела.

— Ознакомьтесь. Три пункта, ничего лишнего. Подпись внизу.

Она склонилась над лентой. Грани на голове собрались плотнее, как собираются в объектив, и по бумаге пошли блики. Читала она медленно, с удовольствием человека, который любит, когда ему подносят документы.

Таймер в её спине мигал. Три ноль четыре.

Я вышел из-за прилавка.

— Куда ты? — спросила Лера одними губами.

— Кофе. — я уже снимал рожок с бока агрегата. — У нас контракт на тысячу лет не подписывают на сухую глотку. Традиция точки.

Чёрный Двигатель был ещё тёплый. Я провёл пальцем по латунной плашке меню, мимо капучино, мимо «Рафа с серой», и остановился на третьей строке. «Деповский лунго». Ниже, мелким курсивом, дефолтный состав: железнодорожные масла, взвесь креозота, тахикардия, тяжёлые металлы. Для кого это варили, я не спрашивал. Теперь знал.

Рожок встал на место со щелчком. Я нажал кнопку, и машина не вздохнула и не всхлипнула, а лязгнула, как сцепка на сортировочной горке, и внутри что-то пошло с низким гулом, от которого линолеум под подошвами мелко задрожал. Манометры поползли вверх не пузырями, а сразу чёрной жижей. Из трубы повалил пар с запахом шпал, разогретых на солнце, и мазута.

Струя пошла чёрная. Не кофейно-чёрная, а другая, с радужной маслянистой плёнкой поверху, как лужа на автобазе. Тяжёлая. Чашка под рожком стояла на блюдце, и когда напиток её заполнил, блюдце чуть просело под весом, я это видел.

Чашку я взял из ящика под машиной, из тех, что приехали вместе с ней. Тонкий белый фарфор, с золотым ободком, облезшим с одной стороны. Такие ставят в буфете на втором этаже, куда без галстука не пускают.

— Прошу. — я поставил чашку на прилавок, с краю, у самой черты, и чуть подвинул к ней блюдцем вперёд, как подают вино на пробу. — За счёт заведения. Персонально.

Элеонора оторвалась от ленты. Я ждал, что она откажется. Она была из тех, кто не пьёт из чужих рук. Но я поставил не стакан, а чашку из сервиза, и поставил её лично, и сказал слово «персонально». У неё внутри что-то сработало раньше, чем осторожность.

Прима сто сорок лет не получала подношений. Это было видно по тому, как грани на её руках дрогнули прежде, чем она протянула пальцы.

Она взяла чашку. Стекло коснулось фарфора с тонким звяканьем. Поднесла к тому месту, где у неё иногда проступали губы, и напиток ушёл внутрь. Не как в рот. Он просто впитался, втянулся в грани, в щели между осколками, и по её телу сверху вниз пошла волна. Прозрачный хрусталь на долю секунды потемнел, стал дымчатым, с металлическим отливом, как закопчённое стекло керосиновой лампы, и снова посветлел, но не до конца. Что-то в ней осело. Что-то стало плотнее.

Из её груди вырвался аккорд. Не нота, а полный аккорд, всеми сочленениями сразу, низкий и довольный.

— О, — сказала она. — О, кассир.

— Как вам?

— Тяжесть. — грани поплыли, выстраиваясь в выражение, которого я не видел у неё раньше. Удовольствие, почти детское. — Я сто сорок лет не чувствовала тяжести. Всё звенит, всё легко, всё насквозь. А это… — она провела ладонью по собственному предплечью. И осколки под ладонью отозвались не звоном, а скорее гулом, как дерево. — Это заземляет. Где ты такое взял?

— Поставщик привёз. Рад, что понравилось.

— У тебя сервис, мальчик, настоящий. Запомню.

Она поставила чашку на блюдце, и я заметил, как у неё под подолом, там, где к линолеуму прижимались стеклянные туфли, выступила тёмная плёнка. Маслянистая, едва заметная, в неоновом свете она отливала радугой.

Креозот. Он всегда выступает на том, что пропитал, и ему всё равно, шпала это или нога.

— Подпись, — напомнил я мягко.

Она взяла стилус. Он был стеклянный, из моего набора, но в её