Призрак Сталинграда 7 - Рафаэль Дамиров
Сам Дубков получил почти новую «тридцатьчетверку» с башней-гайкой выпущенную в сентябре на Сталинградском тракторном, наверное, одну из последних, которая сошла с конвейера, перед тем как враг вплотную подошел к стенам завода. Почему почти новую, потому что на шасси выпущенное в Сталинграде, установили башню снятую с омской тридцатьчетверки которая в бою словила два снаряда в моторное отделение, и сквозное в бок корпуса.
— Э-э! Да хлеб-то, что кирпич… Промёрз тут у меня, прямо в кармане.
Механик-водитель Чепурной, воевавший с июля сорок первого, в любом ожидании заводил разговор про еду. Пока он ворчал, дуя на замерзшие руки, Дубков знал, что всё в порядке.
На эти сетования никто, правда, не ответил. Стрелок-радист Гладышев, недоучившийся харьковский студент, и заряжающий Ведерников, деревенский молчун с руками-лопатами, служили в его экипаже всего лишь третью неделю. Всё это время Дубков гонял танкистов по боевым местам, отрабатывая действия на случай ранения или гибели кого-нибудь из экипажа. Гладышев дважды в день перебирался из своего отделения в башню и тренировался заряжать орудие на время, каждый раз ругаясь на тесноту. Ведерников на его жалобы не отвечал, а после тренировок молча проверял крепления снарядов в укладке, чтобы те не гремели на ходу. Да и вообще говорил он редко.
С ночи шёл снег, степь затянуло густым туманом. В балке намело по колено. Дубков ещё видел неясной громадой соседний танк, но следующая за ним машина уже терялась в белой мгле.
Ровно в семь тридцать за Доном загрохотала артиллерия. Отдельных выстрелов было не различить, всё слилось в сплошной гвалт. Над балкой с воем проносились снаряды, а впереди, за пеленой тумана, то и дело вспыхивало жёлтое зарево разрывов. Корпус танка мелко подрагивал. Гладышев зажал уши ладонями. Чепурной сидел, положив руки на рычаги, и беззвучно шевелил губами. Дубков не стал спрашивать, молится он или ругается.
Артиллерийская подготовка продолжалась, как и было предписано, восемьдесят минут. В восемь пятьдесят канонада оборвалась. После оглушительного грохота наступившая тишина показалась непривычной, но и она скоро оборвалась, ведь впереди уже заводились моторы. Пехота поднялась в атаку, танки непосредственной поддержки двинулись вместе с ней. А корпус Кравченко оставался пока что в балках, ожидая, когда пехота прорвёт румынскую оборону и откроет ему дорогу.
Примерно через час Чепурной, не оборачиваясь, спросил:
— Товарищ лейтенант, а если прорыва не будет?
— Значит, сами прорывать будем, — коротко ответил Дубков.
Отвечать снова никто не стал.
* * *
Юго-Западным фронтом командовал генерал-лейтенант Николай Фёдорович Ватутин. Опытный сорокалетний генерал, войну он встретил в должности начальника штаба Северо-Западного фронта, летом сорок второго командовал Воронежским фронтом, а в октябре возглавил вновь сформированный Юго-Западный, созданный специально для предстоящего контрнаступления под Сталинградом.
Именно его войскам предстояло нанести главный удар с севера. Пятая танковая армия генерал-лейтенанта Романенко наступала с плацдарма у Серафимовича, а Двадцать первая армия генерал-майора Чистякова — из района Клетской. Обеим армиям предстояло прорвать румынскую оборону и открыть путь танковым соединениям, которым надлежало как можно быстрее выйти к Калачу-на-Дону.
Основную подвижную силу фронта составляли три танковых корпуса: Первый под командованием генерала Буткова, Двадцать шестой генерала Родина и Четвёртый генерала Кравченко. Пока их машины стояли в укрытых от наблюдения балках, ожидая приказа выступать. От того, насколько быстро пехота прорвёт оборону, а танковые корпуса смогут выйти на оперативный простор, зависел успех всего наступления.
Командный пункт Юго-Западного фронта находился в глубоком тылу, за Доном. Первые донесения с плацдармов туда были обнадёживающими. Румыны выходили из окопов и блиндажей целыми взводами, сдаваясь в плен, а одна из артиллерийских батарей сложила оружие, даже не успев открыть огонь.
Однако вскоре сообщения с передовой пошли другие, тревожнее. За первой, шаткой линией румынской обороны наступающие наткнулись на немецкие подразделения, которые встретили их плотным пулемётным огнём. Продвижение замедлилось. Пехота увязала в глубоком снегу, а танки непосредственной поддержки один за другим подрывались на минах. Выяснилось, что расположение минных полей на разведывательных картах не соответствовало действительности. Пройдя четыре километра, и лишь на отдельных участках пять, пехота залегла под огнём противника. Наступление застопорилось.
Генерал Ватутин приказал танковым корпусам вступить в бой, не дожидаясь, пока пехота окончательно прорвёт оборону противника. Значит, танки поехали бы там, где стоят свои части, где земля сплошь заминирована и воздух горит от огня артиллерийских батарей. Значит, придётся неизбежно терять танки ещё до выхода на оперативный простор. Но другого выхода командующий не видел. К вечеру противник мог подтянуть резервы и укрепить оборону, а на следующий день и вовсе пришлось бы начинать всё сначала. Да и для столь же мощной артподготовки нужны были боеприпасы.
Однако командиры корпусов не спешили выполнять приказ. Сначала доложили, что готовятся к выдвижению. Прошло полчаса, но танки оставались на месте. Ещё через полчаса из штабов сообщили, что продолжают уточнять обстановку на участках ввода в бой. Командиры понимали, что их людей теперь, при увязнувшем наступлении отправляют на смерть.
Тогда Ватутин сам взялся за телефон. С командиром Двадцать шестого танкового корпуса генералом Родиным он разговаривал долго. Находившиеся в блиндаже штабные командиры слышали, правда, только его слова.
— Знаю про мины, — твёрдо говорил Ватутин. — Знаю про батареи. И прекрасно понимаю, каких потерь это будет стоить. Я все понимаю, Алексей Григорьевич.
С Бутковым разговор получился короче, а с Кравченко и вовсе занял пару минут.
Ватутин понимал их, всех троих. Они не боялись вступать в бой, но старались сберечь танки для главной задачи — стремительного наступления в глубину вражеской обороны. Каждый рассчитывал, что ещё немного, и пехота окончательно прорвёт румынские позиции. Тогда корпуса смогут двинуться вперёд, не растрачивая силы на преодоление укреплённых рубежей. Но Ватутин понимал и другое: ждать больше нельзя. Каждый потерянный час давал противнику время подтянуть резервы и закрыть образовавшуюся брешь.
Начальник оперативного отдела штаба, полковник с мясистым лицом, неделю назад прибывший из Москвы, подошёл к Ватутину и сообщил, что его срочно вызывает по ВЧ Верховный главнокомандующий. Ватутин взял телефонную трубку и поднялся со стула. Со Сталиным он всегда разговаривал стоя.
И теперь доложил обстановку коротко и без прикрас.
— Почему корпуса до сих пор не двинулись? — спросил Сталин.
— Командиры опасаются больших потерь, «товарищ Васильев», — ответил генерал Ватутин, называв главнокомандующего конспиративным псевдонимом. — Пехота ещё не завершила прорыв, минные